Шрифт:
И тотчас откликнулись выстрелами другие дома.
В одну секунду вся противоположная сторона бульвара загремела и осветилась молниями. Пули сухо колотили в стену, впивались в штукатурку, влетали в окна.
— Не стреляйте, смотрите, — полушепотом сказал Колесников. — Вон, вон они, видите?..
Иван, наклоняясь из-за косяка, стал напряженно всматриваться в темноту. В переулке, через бульвар, за крыльцом магазина кондитерских изделий, шевелилось что-то темное. Колесников, крадучись как кошка, собирающаяся броситься на мышь, приладил винтовку и выстрелил.
Иван видел, как за крыльцом что-то судорожно метнулось.
— Ага, — злорадно пробормотал он и, вскинув винтовку, выстрелил тоже. Все кругом затрещало и оглушительно захлопало.
Но еще момент — и бульвар стих. Только откуда-то издалека слышались раскаты залпов…
Иван стрелял с увлечением, стараясь целиться как раз туда, где вспыхивал огонь выстрела. Должно быть, большевики тоже заметили, откуда в них бьют, и целились в окно, за которым сидели Колесников и Петряев. Пули щелкали в стены позади, выбивали остатки стекол в рамах и со свистом и хрипом отскакивали от кирпичей. Позади из двери время от времени высовывалась чья-то фигура и торопливо говорила:
— Меньше расходуйте патронов. Приказано.
И скрывался.
— Кто это? — спросил Иван.
— А черт их знает. Должно быть, служба связи. Надоедают тут еще.
Иван не знал, что такое служба связи, но появление фигуры в дверях, строго распоряжавшейся, почему-то и раздражало и успокаивало. Думалось, что сзади стоят свои, строго стерегут. Мысль комкалась, скакала отрывисто. Думалось о доме, о большевиках, о службе связи, о книгах, растоптанных ногами… Глаза теперь привыкли к полумраку комнаты, и уже яснее стали видны обрывки обоев, клочьями висевшие по стенам.
Колесников сидел молча. Все посматривал в окно осторожно… Где-то далеко бухнуло орудие, и над головами дрогнула высь.
— Ого-го, это в нас, — отозвался Колесников. — Куда же это? Должно быть, в Кремль качают.
Он вздохнул, подумал, подождал и потом тихонько добавил:
— Теперь, пожалуй, начнется настоящее. Пропала Москва-матушка. А прежде-то, прежде. Эх, «Москва… как много в этом слове для сердца русского слилось». Да. Вот тебе и слилось. Сливается…
Он опять помолчал, что-то вспоминая.
— Да. Что там ни говорите, а Москву-то жаль. А, товарищ, как вы думаете? «За Русь не раз она горела, встречая полчища племен. За Русь не раз она терпела и поношение и плен». Сим премудростям нас еще в гимназии обучали.
Он говорил тихо, раздумчиво, как бы про себя, не заботясь, слушает его Петряев или нет.
В тишине опять бухнуло орудие.
— Ну вот, я же говорил, — сказал Колесников, — я же говорил.
Остаток своего дежурства оба провели молча. Потом пришла смена, и дружинники, через темный двор, потом улицей, опять прошли в трактир-грелку.
Здесь уже врастяжку на полу и по всем углам спали юнкера и студенты. Несколько человек, сидя за трактирными столиками, ели консервы и сыр. Коробками из-под консервов был завален весь стол. С прибаутками дружинники разбирали коробки, здесь же, на столах, штыками вскрывали их и ели консервы без хлеба… Иван почувствовал, что он голоден, и жадно накинулся на еду.
XIV
Дружинники спали не раздеваясь, положив под головы руки. Через каждый час их будили и отправляли на посты. И всем казалось, что они спят не час, а так — несколько минут, что их будят раньше времени. Оттого что сон был короткий, что приходилось лежать на холодном полу или спать сидя, голова у Ивана отяжелела и появилось равнодушие. Во рту стоял терпкий металлический запах, не хотелось думать о консервах. Около него говорили, что сейчас убито два дружинника. Иван сам видел, как, перебегая улицу, упал и судорожно забился студент, ходивший с ними на посты. Но это убийство уже не волновало: утомленное сознание не могло охватить его и понять.
Иван исполнял все молча, как заведенная машина. Ясное сознание приходило только толчками и только на момент. Раз он заметил, что на дворе уже день. Светло. Фонари, как золотые пятна, матово желтеют, но не светят. Где-то звонили. Пушечные выстрелы слышались все чаще. Выглянуло солнышко, посветило коротко и ушло. Иван, целясь напряженно, стрелял, прятался за простенки между окнами, высматривал… Но так, бессознательно. Было одно хорошо: Колесников рядом. Собственно, не Колесников, а его потертая шинелька, серый шарф, белокурые вихры, торчащие из-под фуражки. А лица Иван как-то не замечал: очень менялось.
— Будет ли нам смена наконец? И какого черта не сменяют нас? — иногда кричал Колесников.
А кто-то его успокаивал:
— Будет смена. Скоро.
В трактире кто-то говорил, что скоро, слава богу, с фронта придет помощь: уже под Вязьмой высадились казаки и артиллерия. С большим удовольствием читали газету «Труд», где было много успокоительных вестей.
— Верно, товарищ, не может наше дело пропасть. Мы за право, за справедливость! — говорил задорно тоненький гимназист. — Нам помогут.