Но в первый же день, к вечеру, Иван заметил, что все утомились и у всех посерели лица, а в разговорах появилась раздраженность.

Студент Колесников — белокурый, в пенсне, в потертой шинельке, с большим серым шарфом вокруг шеи, — тот самый, с которым Иван держался в паре, откровенно зевал. Должно быть, это был милый, добродушный человек, привыкший говорить вслух, что он думает.

— Эх, соснуть бы теперь, — мечтательно говорил он. — Полезно бы.

— Да, теперь бы ничего, — соглашался Иван.

Но спать было некогда.

От Арбатской площади пошли по проездам бульвара к Никитским воротам, где гремела без перерыва стрельба. Шли вдоль стен, гуськом, один за другим.

Пули щелкали по деревьям бульвара, срывали ветки, попадали в дома. Щелкали резко, рядом, пугающе близко. Иван невольно пригибался при каждом пощелкивании, быстрее перебегал от выступа к выступу. И все шли скачками, перебегая, словно их подбрасывала пружина.

Собрались все под воротами белого дома с колоннами, уже недалеко от Никитских ворот.

Сливин вызвал связь и расспросил, где надо встать. Оказалось, большевики с полчаса тому назад начали наступать по Тверскому бульвару. Бой разгорается.

— Это очень кстати, — сказал Колесников, стоявший позади Ивана. — А то целый день без дела. Утомительно.

Потом Сливин ушел куда-то, передал команду молодому прапорщику. Стрельба на углу в это время усилилась.

Вдруг под ворота вбежали два юнкера в смятых шинелях, испачканных мелом.

— Что такое? — тревожно посыпались вопросы.

— Наступают. Толпой идут. Уже засели у дома Гагарина на бульваре.

Стало тревожно опять. Из-за выстрелов послышались чьи-то крики. Как будто кричали «ура».

— Слышите? «Ура» кричат. Наступают.

Выглядывая из-за ворот, Иван увидел, как в наступающей темноте от церкви Большого вознесения бежали темные фигуры.

— Смотрите. Перебегают! — сказал он.

Все присмотрелись. Да, там действительно перебегали.

— Наступать же нужно, — волновался Колесников. — Почему же не наступаем?

Ему никто не ответил.

Вдруг со двора прибежал Сливин.

— Господа, цепью, наступление сейчас. Готовьтесь!..

Он торопливо и вместе четко командовал.

— Вдоль стен, поодиночке, — успел только запомнить Иван.

«Вдоль стен, поодиночке», — машинально повторил он про себя.

У него похолодело под ложечкой. По спине, между лопаток, и по рукам прошла нервная дрожь. Он ни одной минуты не думал, что его, Ивана Петряева, могут убить. По-прежнему все казалось ему какой-то игрой.

— Ну, наступление, господа! — командовал Сливин. — С богом, осторожно.

Первая группа юнкеров вышла из-под ворот. Потом другая, за ней дружинники, и между ними Иван и Колесников.

Ивану показалось, что улица стала какой-то новой. Так же, как прежде, стояли деревья на бульваре и маячил вдали серый дом. Так же висели синие вывески. Особенно одна, во весь фасад, — «Трактир». И бульвар казался предвечерне тихим.

А было что-то новое.

— Урра! — неожиданно крикнул Колесников, шедший рядом с Иваном. — Урра, за мной!

И, выскочив на середину улицы, Колесников с винтовкой наперевес, стреляя без прицела, помчался к углу…

— Урра! — рявкнули другие…

И все, словно подхваченные ветром, уже не прячась, бросились к углу. Впереди часто и судорожно затрещали выстрелы. Что-то близко пронеслось мимо Ивана, дунуло ему в лицо. Но он был как в полусне. Бежал и кричал во всю силу легких:

— Урра! Урра!..

Колесников бежал впереди всех, а за ним, вразброд, как мальчишки, играющие вперегонки, бежали юнкера и дружинники. Было видно, как в темных улицах, около площади, судорожно заметались черные и серые фигуры.

— Убегают. Лови их. Вон они! — кричал кто-то около.

— Лови! Бей!

Тррах-тах-тррах!.. — резко гремели винтовки.

Дружинники и юнкера добежали к дому Гагарина, что в проезде бульвара, и остановились, прячась за крыльцом аптеки. Теперь было хорошо видно весь бульвар. Вдоль изгородей и по тротуару туда, к Страстному, бежали большевики. В полумраке видно, как они гнулись к земле, ползли, поднимались, опять бежали и падали. И дружинники вскидывали поминутно к плечу винтовки и, щелкая затворами, стреляли по ним.