— Он говорит: «Не понял вас. Повторите фамилии бойцов». Давайте мне данные, которые нужно передать!

Он включил клавишу передачи и начал нараспев говорить фамилии вызываемых нами разведчиков. Мы с Валерой терпеливо ждали окончания сеанса радиосвязи. Наконец-то старший лейтенант Козлов стянул с головы наушники:

— Все приняли нормально. Ждите вертолета.

— Ну, Костя, спасибо, — сказал Златозубов, вставая и отряхивая снег с колен. — А то бы мы в этом кваканье ничего так и не поняли. Похуже, чем телефон ЗАС будет.

— Это дешифратор? — спросил я связиста, показывая на зеленую коробочку, прикрепленную к корпусу радиостанции.

— Ну, почти Это — блок засекречивания. Он наш сигнал зашифровывает, а поступающий к нам сигнал расшифровывает. Там, на узле связи стоит точно такой же блок, который работает на дежурного.

— А нас никто не перехватит? — спросил Валера.

— Ты уже расшифрованный сигнал не понял! — засмеялся наш связист. — А они в эфире если и услышат, то какой-то непонятный скрип, свист и скрежет. А чтобы расшифровать наши переговоры, то понадобится суперкомпьютер.

— В Пентагоне стоит один «КРЕЙ», второй — в Аннаполисе, в штабе ВМС. А третий где-то рассчитывает ядерные взрывы, — блеснул я своими знаниями об американских супер-ЭВМ.

— Вот-вот. Им понадобится года два-три, чтобы расшифровать фамилии ваших солдатиков.

— Ну и пусть расшифровывают, — рассердился Златозубов. — Наши куканы через год уже дембельнутся, так что не жалко.

— А эти духи? — спросил я, показав рукой на Первомайское.

— Если им каждому дать по персональному компьютеру, то они лет пятьдесят будут копошиться. Так что это почти бесполезно, — засмеялся начальник связи батальона и повернулся к своей дневке. — Может, к костру пойдем?

Но наши костры пылали гораздо сильнее и жарче, а потому мы вежливо отказались и пошли к своим группам, где нас, командиров, очень любили, уважали и могли предложить нам вдоволь погреться и поспасть, поесть и напиться чаю.

Сегодня в полдень по селу должна была сработать для пристрелки и психологического устрашения боевиков одна установка «Град». БМ-21 должна была выпустить всего «полпакета», то есть половину боезаряда. Нас предупредили об этом утром, и к назначенному часу все солдаты и офицеры сидели в канаве. Нам сообщили также о том, что у артиллерии не только изношены стволы изза старости установок, которые еще в Афгане начали свою службу. В батареях из-за отсутствия денег на ремонт не было специальных машин, учитывающих топографические и метеорологические условия, которые могут влиять на траекторию полета снарядов. И точность попадания зависела от умения старших офицеров батарей математически правильно рассчитать исходные данные для стрельбы. Поэтому мы и сидели в канаве, надеялись на расчеты артиллеристов и ждали, когда же громыхнет. За пять минут я и Гарин не выдержали: выскочили из укрытий и заняли на валу удобные места с биноклями в руках.

Где-то в далекой тишине раздалось какое-то гудение. В воздухе прошелестели первые снаряды, и перед нами с грохотом стали появляться огромные фонтаны из огня и земли. Сегодня военная удача была на стороне артиллеристов: только два первых снаряда попали в дома на северной окраине села, все остальные разорвались между окраиной и заброшенной фермой. Хотя до разрывов было метров триста, но зрелище было впечатляющее, да и над нами изредка пролетали осколки. Когда установилась тишина, мы со Стасом посмотрели друг на друга и протяжно сказали: «пидец» и «охеть». Кто из нас произнес какое именно слово — это не важно, но мы были в шоке от увиденного. Сотни килограмм взрывчатки взорвались за считанные секунды, все поле было перепахано воронками, ветром донесло противный запах тротила, а через минуту боевики опомнились и стали яростно поливать огнем все вокруг.

— Да. Если завтра по деревне ударит вся наша артиллерия, то я не завидую боевикам и заложникам, — с сожалением сказал Стас. — Ведь полдеревни сметут к чертовой матери.

Опять заработала агитационная установка, которая сообщила радуевцам о том, что завтра снаряды будут рваться в селе. Громкоговоритель бормотал еще полчаса, а потом совсем затих. Стало тихо…

Боевики это поняли и без агитмашины. Среди радуевцев возникло напряженное и гнетущее ожидание завтрашнего штурма. Эти люди не боялись смерти. Единственным желанием у них было — уничтожить как можно больше своих врагов. А при артобстреле они были бессильны с автоматами и пулеметами против артиллерии, которая будет безжалостно и методично уничтожать Первомайское со всеми находящимися в нем людьми…

Понимали это и заложники, которых содержали в центре села в молельном доме.

Теперь они перестали быть для боевиков живым щитом. И завтра многие кизлярцы могли погибнуть в равной степени как от снарядов федеральных войск, так и от рук радуевцев.

В сельском доме, где располагался штаб Радуева, было напряженно-тихо. Над картой на столе склонилось несколько человек. Первомайское было в плотной осаде. С запада на мосту были российские солдаты и одна БМП. С востока и юга простиралось голое поле, за которым тоже располагались войска и бронетехника. С севера за каналом были камышовые заросли, за которыми опять были солдаты и боевые машины пехоты. Единственным направлением для прорыва оставался северо-запад. Там тоже находились российские солдаты, но не было ни одной единицы техники. За позициями русских через реку были переброшены деревянный мост и дюкер. А там и до границы с Чечней всего сотня метров. Оставалось только провести доразведку и уточнить, есть ли мины на подходах к реке, сколько на этих позициях солдат и какое у них вооружение…

Перед Радуевым сейчас стоял один-единственный вопрос:

— Кто? Кто проведет эту доразведку?

Ответа на этот вопрос пока не было… В дверь негромко постучали, и охранник впустил в комнату двух журналистов, несколько дней находившихся в селе. Сейчас они уже были не рады тому, что сами вызвались отправиться в Первомайское. Им хватило одного штурма, а тут намечался и второй.

Сидевший за столом чеченец равнодушно глянул на приведенных и негромко сказал:

— Слушай, Яшя. Сейчас мы тебя отпустим…