— Прибыла в Яффу госпожа Жильсон, — переложив пергаменты продолжил давно начатую речь мажордом-секретарь, — просит позволения быть представленной Вашему высочеству.

— Эта та самая Жильсон?! — визгливо-радостно спросила Матильда у Беренгарии.

— Именно, и клянусь, она притащилась сюда не зря. Год назад этот несносный Рено Шатильон, который все молчит как мартовский индюк, приехал под окна ее дома на верблюде.

Принцесса невольно обратила внимание на перешептывание придворных дам.

— На каком еще верблюде?

— Да, Ваше высочество. Сначала у них был роман, то есть он у них вообще был, так вот, она и просила его, чтобы он к ней проникал no-возможности тайно. Она-де хочет сберечь свое благородное имя. Было бы что, право слово, беречь.

— Излагай суть.

— Да, Ваше высочество. Так вот, этот Рено купил у какого-то бедуина здоровенного верблюда, ну такого, знаете, специального, гаремного…

— Что значит гаремного?

Беренгария пришла на помощь подруге.

— У сарацин есть специальная порода верблюдов для перевозки женщин, отсюда и такое название, гаремный.

— А Рено, — не уступила право рассказывать Матильда, — приехал на нем под окна этой госпожи Жильсон и привязал зверя прямо у ее окна. Сберег, называется, доброе имя. Ославил на весь Аскалон.

Все присутствующие покатились со смеху, особенно заходился карлик Био. Он смеялся не только над рассказом, но и вообще над глупостью всей породы нормальных людей, считая себя значительно выше ее. Он удал на спину, сотрясаясь от гогота, и дергая короткими отвратительными ножками.

— Так вы говорите, он ославил ее, — задумчиво сказала принцесса.

— Это как посмотреть, Ваше высочество, — все еще задыхаясь от смеха возразил де Комменж, — на мой взгляд так прославил.

— Просла-а-авил! — радостным басом проревел карлик, слегка приподнявшийся на подушках, и тут же снова рухнул на спину.

Смеяться он был уже не в силах, он лишь обессилено плевался и икал.

Принцесса внимательно посмотрела в его сторону и тихо сказала Данже.

— Выкиньте за борт.

Тот не моргнув глазом сделал знак двум дюжим матросам и те, выслушав команду, подошли к находящемуся в полнейшем самозабвении толстяку, взяли его за ручки-ножки, качнули разок, и он, со стремительно угасающим воем, полетел в воду.

— Бросьте ему что-нибудь, — вздохнула Изабелла, — может быть выплывет.

Берег был уже неподалеку.

— Что там у тебя еще, Данже?

— Три рыцаря, маркиз де Бурви, барон де Созе и шевалье де Кинью обращаются с аналогичной просьбой.

— То есть?

— Простите, Ваше высочество, они испрашивают аудиенцию.

Изабелла выпила несколько глотков вина из венецианского бокала, оправленного в почерневшее серебро.

— Эту даму с верблюжьей болезнью и близко не подпускать ко дворцу, а господ рыцарей, что же, проси.

Матильда, Беренгария, де Комменж вежливо улыбнулись незамысловатой шутке насчет верблюда, возможно предаваясь в этот момент размышлениям о том, как короток путь от вершин успеха до дна морского.

Три славных рыцаря, о которых шла речь чуть выше, сидели в этот час в харчевне «Белая куропатка» и держали совет. Вид у них был мрачный. Можно было понять, что им не нравится задание, которое навязал им монах с заячьей губой, госпитальер де Сантор.

Их раздражало то, что они не имели ни малейшей возможности уклониться от его выполнения. Они стали должниками ордена иоаннитов давно и могли бы служить живыми иллюстрациями к поговорке «коготок увяз, всей птице пропасть». Имели они раньше и поместья, и деньги, и слуг. Теперь остались только слуги. Странный закон жизни, если имеется какой-нибудь господин, пусть самый нищий и пропащий, всегда найдется желающий ему прислуживать.

Итак, у господ, попивавших темное хиосское вино за столом в углу «Белой куропатки», не было ничего своего, даже мечи их, латы и кольчуги принадлежали ордену св. Иоанна, да, что там говорить, сама их честь являлась собственностью этого ордена. Впрочем, к этому обстоятельству они привыкли и не оно являлось причиною их пьянства. Они пили и ждали, когда в харчевню явится Рено Шатильонский. Еще вчера они навели справки и выяснили доподлинно, что он после пресных придворных обедов частенько заходит сюда, чтобы как следует завершить вечер.

Рено Шатильонского велено убить. Убить под видом благородной драки. Хитрый монах с заячьей губой уверял рыцарственных должников ордена, что убивать можно без всякой опаски, ибо король вынес смертный приговор этому негодяю.

Отставив опорожненную чашу, де Созе взял с широкого блюда большую устрицу и с шумом высосал ее.

— Но вот, что я должен заметить вам, господа.

— Замечайте, барон, замечайте, — икнул де Бурви.

— Я об этом королевском приговоре.

— О каком королевском приговоре? — опять икнул маркиз.