— Слава богу. Тогда мы не будем отвлекаться от основного дела. Садитесь к столу.

Юноша передвигался по комнате, повинуясь любой команде говорившего, он был даже рад тому, что над ним воцарилась чужая воля и он избавлен от необходимости принимать какие бы то ни было решения. Он был счастлив, ибо был убежден, что находится на пути к спасению.

Усевшись снова на табурет, он заново расправил лист, придавил один его край тяжелой чернильницей, вытащил одно перо из связки.

Отец Марк осторожно отогнул полу кафтана и достал из-за пояса только что купленный кинжал. Де Труа резко обернулся к нему и увидел блеснувшее лезвие. Отец Марк опередил его вопрос.

— Дайте мне ваше перо, сын мой, его надо как следует очинить.

Через несколько мгновений перо снова было в руках рыцаря.

— Что же мне писать.

— Там знают вашу руку?

— Вероятно. Я несколько раз отправлял им разные послания, раза три-четыре.

— Понятно, — отец Марк острием кинжала почесал переносицу.

— Первый пункт моего плана состоит в том, чтобы отложить ваш отъезд в Иерусалим. Согласитесь, трудно воссоединиться с возлюбленной покидая ее.

— Каким образом мне это сделать? Не уехать?

— Для этого вы и сели за этот стол. Пишите, что поражены тяжелой лихорадкой, покрывшей нарывами все ваше тело, в силу этого вы не можете двинуться с места без риска, смертельного риска для вашей жизни. Чувствуя же свою вину за нарушение планов капитула, высокого капитула столь достославного ордена, вы считаете своим долгом увеличить вступительный взнос — сколько они с вас требовали?

— Две с половиной тысячи флоринов.

— Увеличить взнос с двух с половиной тысяч флоринов, до четырех. Напишите еще, что присовокупляете к сказанному просьбу дать вам возможность долечиться и привести себя в состояние, достойное того, в коем, по уставу достославного ордена, и должен пребывать рыцарь, ищущий приема в число полноправных членов. Написали?

— Да. Сколько просить мне времени для отсрочки, святой отец? — повернулся снова к отцу Марку рыцарь.

— Нисколько.

— Не понимаю.

— Не указывайте никакого конкретного срока, сын мой, чтобы не связывать себя новыми обещаниями, тоже, может быть, невыполнимыми. Если господь приведет вам явиться в чертоги орденские, вы явитесь не как нарушитель рыцарского слова, вновь просящий о снисхождении, а как преодолевший жестокую болезнь. Если же вы не явитесь вообще, то четыре тысячи вас, мне кажется, достойно заменят. Понятно?

Лицо шевалье де Труа сияло неподдельным счастьем. И восхищением. Он был поражен необыкновенным умом своего духовника — какой он придумал отличный выход из безвыходного положения.

— Я спасен, — прошептал рыцарь, — но я не думал, что все так просто.

— На самом деле все еще проще, чем вам кажется сын мой, — сказал отец Марк.

— Вы все время говорите загадками.

— Вы поставили подпись?

— Я спасен, спасен, — восхищенно шептал шевалье.

— Подпишитесь.

— Пожалуйста.

— А теперь я поставлю печать, — с этими словами отец Марк вонзил по самую рукоятку кинжал в основание черепа лангедокского рыцаря шевалье де Труа. Он умер мгновенно, даже не дернувшись, только с кончика пера на краешек письма упала капля чернил.

Отец Марк протянул было руку к письму, но заметил, что пламя свечей, стоящих на столе, колебнулось. Кто-то бесшумно вошел в комнату. Интересно, видел ли он что произошло, или просто застал мирную сцену — шевалье пишет, сидя за столом, а его гость стоит у него за спиной, наблюдая?

Отец Марк осторожно обернулся, придерживая бедром тело де Труа, готовое рухнуть на спину с табурета. Обернулся готовый ко всему.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он глухо у своего недавнего спасителя. Анжет стоял, широко раздвинув ноги и широко раскрыв глаза.

— Что ты здесь делаешь? — повторил свой вопрос отец Марк, но теперь значительно более властным тоном.

— Господин! — тихо позвал оруженосец глядя мимо человека с мозаичным лицом. Позвал и сделал шаг вперед и чуть влево, пытаясь увидеть, что происходит с шевалье, сидящим за спиною этого странного типа.

— Господин! — снова негромко и призывно пропел юноша, делая еще один шаг, опять немного вперед и немного влево. В глубине души он уже понял, что произошло нечто ужасное, но это знание пока еще не всплыло в область рассудка и отражалось в светлых глазах юноши каким-то сумасшедшим блеском.

— Господин! — теперь уже почти проныл он.

Отец Марк внимательно наблюдал за этим замедленным передвижением. Ему было совершенно ясно, что мальчишка обо всем догадался, и рука его уже автоматически тянется к рукояти меча при помощи которого он спас у боен убийцу своего господина. Еще мгновение — и он завопит, заорет, воззовет… Вполне возможно, что его услышат, прибегут… И вот в тот момент, когда оруженосец уже до половины вытянул из ножен свое оружие, и рот его стал приоткрываться в преддверии настоящего крика, бывший ассасин, одним, почти неуловимым движением вырвал кинжал из затылка господина и воткнул его в горло слуги.