Нет, лучше все-таки выйти и снова попробовать постучать в дверь — кстати, открытую.

Я повернулась и пошла обратно, но, видно, не туда.

Повернувшись немного в сторону, я снова, вытянув, как слепая, руки, осторожно двинулась вперед. И снова я на что-то наткнулась, на какой-то твердый и довольно острый предмет, на угол чего-то. Я сразу присела от боли и тихо заскулила, как застенчивый щенок. Некоторое время я сидела неслышно скулила и потирала ушибленное колено. Теперь обязательно будет синяк.

Вдруг где-то вверху, невдалеке от себя я увидела слабо мигнувший свет. Может, на втором этаже окна не зашторены и это свет от молнии. Но грохота грома не послышалось.

Но почему-то до этого я не видела света молнии, а грохот грома слышала, и свет мелькнул какой-то тусклый, желтоватый, а не голубой, как от молнии.

Я стала всматриваться. Наверное, показалось, потому что у меня от такой темноты всякие круги перед глазами мерцают.

Но как мне выбраться отсюда? Очень хотелось закричать, позвать кого-нибудь, но было как-то и стыдно, и страшновато почему-то.

И вдруг снова где-то наверху появился свет. Теперь я его уже хорошо видела, хоть он был и очень слабый. Я даже видела, как он чуть колышется, как свет свечи. Это, наверное, и была свеча.

— Эй, — позвала я кого-то негромко.

Свет заколыхался чуть сильнее, будто кто-то стоял на месте, а потом сделал шаг, но тут же снова успокоился, остановился.

— Владислав, вы дома? — снова подала я голос.

Мне никто не ответил, но свет снова заколыхался.

— Владислав, — позвала я еще раз.

И опять мне никто не ответил. Мне почему-то стало страшно. И главное, я не могла выйти, я не знала в какой стороне дверь.

— Послушайте, Владислав, или вы не Владислав, но все равно, вы можете ответить?

Нет, тот, кто стоял со свечой, почему-то не мог мне ответить.

Тогда я осторожно, стараясь ни на что не наткнуться, направилась в ту сторону, где мерцал этот слабенький свет.

Но скоро я обнаружила первую ступеньку лестницы, которая вела на второй этаж. Я нащупала рукой перила и стала осторожно подниматься по ступенькам.

Свет шел откуда-то сбоку и был чуть выше меня, но это понятно, ведь кто-то стоял там, на втором этаже дома. Я поднималась и все время смотрела в ту сторону. И вот наконец я увидела огонек, маленькое пламя свечи. Увидела я и руки, которые держали эту свечу, — почему-то человек держал ее обеими руками. Но его самого я пока еще не видела, потому что его от меня заслонял угол стены.

Я поднялась на последнюю верхнюю ступеньку и увидела этого человека.

Это была Мишель!

Она была не такой, как в прошлый раз: совсем без косметики, это ее, естественно, чуть старило, точнее, не старило, а делало старше, но не это главное, а ее лицо казалось немного другим, с заострившимися чертами, какое-то пергаментное и неживое — как у мертвеца.

Мертвая Мишель стояла и смотрела на меня своими неживыми, совсем ничего не выражающими глазами.

Что-то я пропищала, кажется, позвала маму, не помню.

И я бросилась обратно, по лестнице, вниз. Страха не было, нет, это был не страх, это был ужас. И от этого ужаса я даже кричать не могла.

Я сбежала по лестнице и заметалась внизу, потому что не могла найти дверь, не знала, где она. А на улице грохотал гром, и этот грохот теперь сводил меня с ума. Наверное, такое состояние, как у меня, могут ощущать люди, которых охватила паника в замкнутом пространстве, где-нибудь в самолете, когда террорист бросил на пол бомбу и она через минуту должна взорваться и ничего уже нельзя сделать. Наверное, так тогда себя чувствуют люди.

А Мишель подошла к краю лестницы. Снаружи грохотал гром, а она стояла наверху и смотрела на меня.

Но оттого, что она пошла за мной, оттого, что зачем-то ей нужно было видеть меня, я и смогла найти дверь, потому что слабый свет свечи немного освещал теперь это помещение.

Я выскочила из дома, добежала до ворот, выбежала на улицу, запрыгнула в машину.

Я все никак не могла попасть ключом в замок зажигания. Наконец смогла завести машину и так сорвалась с ме ста, что удивительно, как я не врезалась ни в один столб, ни просто не залетела в кювет!

Какое-то время я с такой скоростью неслась по дороге, словно решила поставить рекорд мира по скоростной езде под дождем. Могу спорить, что любой мужчина на моем месте давно разбился бы, а если нет, то все равно попал бы в больницу, в психиатрическую. Но женщины намного сильнее. А машиной управляла не я, а кто-то другой, не знаю кто, но кто-то за меня вел машину.

Гроза постепенно утихала, я стала постепенно приходить в себя. В Москву я уже въехала на вполне нормальной скорости. Ужас мой стал проходить, ослабевать. А когда я подъехала к Сережкиному дому (я приехала к нему, потому что до него было ближе), то дождь уже совсем прекратился, а я чувствовала себя уже вполне сносно.