"Черт его знает что делается, - подумал Ведин.
– Черт его знает о чем здесь думают. И все-таки в этот поселок я никого посылать не буду. Чтоб не вспугнуть... Нужно найти кого-нибудь на месте".

Он долго расспрашивал у Маскараки о каждом человеке, работавшем в подсобном хозяйстве, записал несколько фамилий в блокнот, предупредил главного врача лепрозория, чтоб тот никому не говорил о его приезде, попрощался и вышел за дверь. Затем вдруг возвратился, еще раз пожал руку Маскараки и попросил, если случится приехать в Душанбе, обязательно зайти к нему в гости. Вот адрес. Будем очень рады...

Отдохнувший, хорошо накормленный конь его все стремился перейти в рысь - возвращались домой!
– и Ведин натягивал повод, сдерживая аллюр.

Все, что вызывало в нем чувство внутреннего неодобрения, Степан Кириллович называл экзотикой. И словечко это звучало у него весьма иронически.

– А, наслышан, наслышан, - сказал он, когда Ведин доложил, что едет в лепрозорий.
– Снова экзотика...

"Но какая же, к черту, экзотика? Где берет в себе силы продолжать жизнь этот человек, Седых? Я понимаю, - думал Ведин, - можно прожить, и нормально прожить, как все люди, много лет, если жизнь сложилась не так, если образовался какой-то душевный надлом. Но чувствовать, как ты распадаешься от страшной, от чудовищной болезни, как меняется твое тело и лицо превращается в маску, - для этого нужна какая-то особенная стойкость. Или, может быть, какое-то особое безволие?.. Нет, - думал Ведин, - я бы хотел умереть сразу. В одно мгновение, во сне. Или от вражеской пули".

Г л а в а д в а д ц а т ь в т о р а я, в которой

рассказывается о том, что говорилось в не дошедшей до нас

книге "Ахбар ал-Багдад" на основе сочинения "Мурудж аз-Захаб

ва маадин ал-джавахир", принадлежащей перу несравненного

Абу-л-Хасана Али ибн ал-Хусейна ал-Масуди

Коль весенней порой

Захотят побродяжничать ноги,

Хватит пыли на старой дороге,

На забытой тропе в Марлборо.

Этот путь и не чинят,

Кто же ездит там ныне?

Словно жизненный путь,

Вьется он как-нибудь...

Это лишь направленье,

Наметка пути.

Это просто возможность

Идти да идти.

Г. Т о р о

...Осадок. Или даже не осадок, а тень, думал Шарипов, слегка покачиваясь в такт шагу коня. Всегда. Даже в самые лучшие, самые счастливые минуты, даже когда с Ольгой...

Но все дело в том, чтобы постоянно помнить, что это только осадок. Или тень. Главное - помнить, где свет, а где эта тень, и не менять их местами. Не черное, а только тень на белом. Даже когда тебе трудно. Даже когда тебе очень трудно - знать, что это только тень... Тень, а не ночь...

Он въехал в кишлак и свернул на боковую узкую улочку. По обе стороны - глиняные заборы - дувалы, глиняные дворы, где из глины дома, хлевы, курятники, очаги, печи - тандуры для выпекания лепешек. Глина. Серая глина и растущие на ней немыслимо красивые деревья в цвету.

На этой узкой улочке с трудом разминулись бы два всадника. А навстречу ему ехала кокандская арба с колесами выше человеческого роста. Они легко перевалят через любой арык. Шарипов подтянул повод, слегка свернул вправо и сдавил конские бока каблуками. Конь перемахнул арык и послушно прижался к дувалу.

Возница-арбакеш сидел верхом, упираясь ногами в оглобли. Пожилой таджик в поношенном халате - из прорех клочьями лезла вата, этакий Ходжа Насреддин с умным хитрым лицом, украшенным узкой седой бородой, почему-то свернутой набок.

Арбакеш внимательно осмотрел буланого карабаира Шарипова с характерной маленькой змеиной головкой: седло с деревянным, украшенным медными гвоздиками ленчиком; чепрак из белой тонкой кошмы; старинные медные тяжелые стремена с такой широкой подошвой, что наружу торчали только каблуки и задники сапог; сапоги, сшитые дедом Иваном; халат из алачи - полушелковой кустарной ткани в узкую цветную полоску; тюбетейку и платок, которым она была обвязана.

Уже проехав мимо, он оглянулся и крикнул негромко и насмешливо:

– Эй, друг, если хочешь и дальше ехать на коне, а не под конем, подтяни подпругу!

Шарипов покраснел и торопливо спешился. Действительно, старенькая подпруга распустилась. В дорогу он всегда брал это доброе старое седло, чтоб ничем не отличаться от любого проезжего, но подпругу следовало уже сменить.

"Вот, - думал Шарипов, похлопывая по шее коня, который баловал, пытаясь его куснуть за плечо, и мешал затянуть подпругу потуже, - вот покажи и через год этому арбакешу моего коня, халат или сапоги, и он безошибочно скажет, где и когда он их видел. "Афганец" не мог проехать невидимкой. Если даже считать, что его сбросили на парашюте с самолета коня на парашюте не сбрасывают. Где-то он его взял. Вернее, кто-то ему его дал. Иначе было бы известно, что где-то пропал конь. Особенно такой конь..."

Он прислушался. Из-за дувала все время доносились мерные и редкие удары дойры - таджикского, большого, как колесо, бубна, а теперь послышался голос:

Канари надарад бийабанн ма,

Карари надарад дилу джани ма...

Предела нет пустыне наших дней,

Покоя нет душе и сердцу в ней...

Шарипов сел в седло, приподнялся на стременах и заглянул за дувал, но певицу закрывали буйно цветущие ветви урюка - абрикосовых деревьев. Тогда он проехал вдоль арыка до ворот и снова заглянул за дувал.