— Единственное, Кальман, что я могу тебе сказать, это то, что мой напарник провалился, а я еле сумела спастись.

— Тебе немедленно нужно перейти на нелегальное положение.

— Я не могу этого сделать, пока не получу указания. И куда я пойду? У меня нет других документов, а кроме того, я должна известить своих товарищей о провале моего напарника.

— Марианна, я не коммунист, но сейчас я сражаюсь вместе с вами, ты должна довериться мне. Я очень прошу тебя. Я дам тебе один адрес или сведу тебя туда. Там ты сможешь укрыться. Я же выполню твое задание. Скажи, куда нужно отнести оружие, кого я должен известить? Послушай меня, я все сделаю.

Марианна притянула к себе голову Кальмана.

— Это невозможно, мой дорогой. Я не имею разрешения на это… Мой товарищ меня не выдаст, а за мною слежки не было. Иначе меня давно схватили бы. Я должна остаться.

Однако Кальман не сдавался.

— Возможно, ты имеешь такое указание, но это же глупо. Так мы никогда не победим немцев.

— Как это «так»?

— А так, что мы даже друг от друга все скрываем. Если ты мне, человеку, который ближе всех тебе, человеку, о котором ты знаешь, что он антифашист, и то не доверяешь, так как же ты решишься довериться другим? Разве можно бороться обособленно, доверяя только самим себе?

Марианна подставила лицо весеннему солнцу.

— Твой отец поручил мне тебя, — тихо сказал Кальман. — Он просил меня присматривать за тобой, оберегать тебя.

— Я знаю.

— Ты говорила с ним?

— Позавчера в Сегеде. Я сообщила ему, что стану твоей женой.

— И что он сказал?

— Он пожал плечами и сказал, что у него есть более важные заботы. Его даже не заинтересовало, что в октябре он станет дедушкой.

— Кем станет в октябре? — переспросил Кальман.

— Дедушкой, — спокойно повторила Марианна. — Он не захлопал в ладоши от счастья. А я думала, что он обрадуется.

Только тут дошли до сознания Кальмана слова девушки. Ошеломленный, он спросил:

— Ты ждешь ребенка?

— Да, ребенка, — подтвердила Марианна. Голос ее не выдавал никакого волнения.

Кальман же не мог прийти в себя от неожиданности.

— И ты хочешь сохранить его?

— А что же, по-твоему, мне следовало бы сделать?

— Сейчас война.

— Неужели? — По лицу Марианны скользнула ироническая улыбка. — Ты только сейчас сообразил, что идет война?

— Не иронизируй, — с укором проговорил Кальман. — Это дело гораздо серьезнее, чем ты рассудила по своей детской наивности. Знаешь ли ты, что я пока не могу жениться — только после окончания войны?

— Я никогда не просила тебя, чтобы ты женился на мне. Я даже не просила тебя признать отцовство ребенка. Я знаю, что ты его отец, и ребенок будет это знать.

— Дура, — в сердцах бросил Кальман. — Речь идет совсем не о том. Я буду счастлив, если ты родишь мне и пятерых детей. Но не теперь, не при таких обстоятельствах.

— А я и не знала, — произнесла тихим голосом девушка, — что ты к тому же и грубиян.

— Ты первая назвала меня дураком.

— Конечно, потому что ты спрашивал глупости. Но я рожу ребенка, даже если ты будешь рвать и метать.

— Ладно, мы это еще обсудим. Прошу тебя, не будем препираться и ссориться.

Из окна дома закричала Илонка:

— Барышня, вас просят к телефону!

Шликкен стоял у окна и разглядывал в бинокль местность.

— Восхитительно! — сказал он. — Господин полковник будет весьма благодарен. Я скажу ему, что этой резиденцией мы обязаны моему другу Оскару Шалго.

Шалго спокойным голосом прервал излияния майора:

— Я очень рад, Генрих, что тебе нравится. Но у меня мало времени; я рассказал тебе, в чем дело. Теперь я хотел бы, чтобы и ты наконец сообщил мне, зачем ты меня вызвал.

Шликкен опустил бинокль и повернулся к Шалго.

— Ты прав. — На этот раз он изменил своей привычке и, сев напротив старшего инспектора, закурил сигарету. — Знаешь ли ты, почему регент Хорти находится сейчас в Берхтесгадене?

— Ну, скажем, что знаю. Разумеется, это не только я знаю, но и другие, у кого есть в голове хоть капля здравого смысла. Не случайно же вы сосредоточили свои войска на нашей границе. — Он закурил сигарету. — Когда вы решили оккупировать страну? — спросил Шалго внешне спокойным тоном и сломал спичку. Однако это не укрылось от внимания Шликкена; он видел, что старший инспектор нервничает.

— Из чего ты заключаешь, что мы намерены оккупировать Венгрию?

— Генрих, уж не считаешь ли ты меня за идиота?

Шликкен рассмеялся. Пригладил свои светлые, с легкой проседью волосы.

— Оскар, — вновь заговорил Шликкен после небольшой паузы. — Я хочу серьезно поговорить с тобой. Нет никакого смысла скрывать от тебя — ведь ты и сам хорошо знаешь и понимаешь, что страну нужно оккупировать.

— И когда вы введете войска?

— Я еще не знаю точно. Но, по-моему, скоро.

— Ты считаешь, что это будет полезным?