Фельдшер — высокий красивый парень с небольшой головой. Он смел и добр. После еды он обходит больных. Щупает пульс, хотя знает, что это им не поможет. Но он понимает, что это их успокаивает. Что-то говорит им, раздает таблетки хинина. Траншеи соединены между собой лабиринтом переходов и зигзагообразными крытыми ходами сообщения. Двигаться по ним трудно и утомительно. Когда наступает время обеда, наиболее отчаянные вылезают из окопов и бегут прямо к месту раздачи.

Враг совсем рядом. К тому же где-то неподалеку от линии окопов вражеские снайперы. Они уже нанесли немалый урон. Особенно переживали смерть одного парня. Он был из взвода Аугусто. Звали его Куэста. Ему было двадцать восемь лет. И он был женат. Почти каждый вечер Аугусто ходил к нему в землянку. Играли в «семь с половиной» или в «туте». Колода была засаленной, и в ней недоставало больше десяти карт. Несколько раз Аугусто тоже играл, но обычно предпочитал смотреть. Играли на деньги. Когда деньги кончались, ставили сигареты. Денег было мало, и проигравшие расплачивались сигаретами. Но какое это имело значение! Главное было — убить время. Аугусто смотрел, как они играют. И вспоминал Хуана, их партии в домино. Ему казалось невероятным, что Хуан мог так подло поступить с ним. Куэста хорошо относился к Аугусто. Он часто показывал ему фотографии жены и сына. Аугусто внимательно слушал его. Говорил, что у него хорошенькая жена, хотя это было далеко не так, и превосходный сын. Куэсте это доставляло удовольствие. Остальные грубо подшучивали над ним и уверяли, что жена наставляет ему рога. Он знал, что это только шутка, и никто не хочет обидеть его, и все же был недоволен. Но что поделаешь! Куэста работал без устали и никогда не сидел сложа руки. Однажды он предложил углубить и расширить пол в землянке. Эта идея никому не понравилась — не хотелось тратить силы напрасно. Куэста все же сумел убедить солдат и взялся руководить работой. В стене оставили выступ, который служил скамьей. Теперь в землянке можно было стоять почти во весь рост. Она превратилась в место сборищ. И вот Куэсту убили. Выстрелом в спину, когда он выскочил из траншеи и бежал за едой. Аугусто не пошел взглянуть на него. Не пошли и остальные. Его принесли двое из отделения Аугусто. И все. Словно им было совестно смотреть на убитого, когда сами они живы. Все уже знали, что война скоро кончится. И было стыдно, что они целы и невредимы, а он мертв. К тому же они не хотели страдать. Довольно! Хватит! Его убили. «Пусть покоится в мире». И конец. Им хотелось сразу же забыть его, вычеркнуть из памяти, чтобы тут даже не пахло смертью. Умереть сейчас, когда мир так близок! Зато все ходили смотреть на легкораненых. Этим уже не придется больше нюхать пороху. Из госпиталя сразу домой, навсегда. Им жали руки. Вместе с ними смеялись. Вот бы нам такую рану! Все мечтали получить пулю в ногу, плечо, руку. Точно пуля, впечатанная в тело, подобно охранной грамоте, давала право на жизнь.

Аугусто, как и многие, предпочитал бегать за едой напрямик, а не тащиться по неудобным закрытым ходам сообщения. Вокруг свистели пули, но он бежал не спеша. После гибели Куэсты стал ходить по траншее. Но вскоре ему это надоело, и он опять рискнул выбраться наверх. Так прошел ноябрь.

Утром Аугусто встает поздно. Он несет караул ночью, и поэтому спит до десяти, а то и дольше. В полдень ест. По вечерам пишет родным. У него еще остается время давить вшей, штопать свою одежду и смотреть, как играют в карты. Иногда Аугусто навещает одного парня. Дает ему сигарету. Разговаривает с ним. А тот отвечает: «Да, сеньор», «Нет, сеньор»; или же просто молчит или что-то бормочет себе под нос. Он причиняет Аугусто немало хлопот. Живет в сырой землянке. Совсем один. Его прогнали из отделения. Гусман вспоминает того несчастного солдата, которому оторвало руку гранатой в Торреламео. Этот тоже ходит под себя. От него ужасно воняет. Ест один, без товарищей. Спит один. Как звереныш. И вид у него жалкий.

Война для Аугусто кончается через месяц. Уже ночь, а он все еще давит вшей. Ногти в крови, пальцы побаливают — столько передавил паразитов. Он прибегает к самому действенному средству — жжет их спичками, огоньком зажигалки. Но их становится все больше и больше. И Аугусто отступает. Они ползают по нему тысячами. Особенно ночью, когда наступает время спать, они так и впиваются в тело. Он давит их, пока не смыкаются глаза. И чувствует, как вши, которых он ухватил пальцами, выскальзывают. Аугусто забывается тяжелым, беспокойным сном.

В три часа дня Аугусто обычно пишет письма. Раздается выстрел, другой. Он отлично знает, что это такое. Видит, как медленно идет фельдшер. Перепрыгивает через окопы. Свистят пули. Фельдшер исчезает в траншее, где лежат больные. Стрельба прекращается. Аугусто продолжает писать письмо. Чувствует, как учащенно бьется сердце. Через несколько минут выстрелы возобновляются. Опять идет фельдшер. Теперь он направляется к траншее Аугусто. Аугусто смотрит на него. Угрожающе свистят пули. Фельдшер не торопится. Лицо его покрывает смертельная бледность. Из окопов ему кричат. Он улыбается и отвечает, поглядывая в сторону врага. Его лицо как воск.

— Скорее, дружище! Не дури!

Фельдшер смотрит на Аугусто, улыбается, но шага не ускоряет. Дойдя до окопа, спрыгивает вниз, садится на корточки и глубоко вздыхает.

— Фу! Черт!

— Ты совсем спятил! Почему не бежишь?

— Чтобы надо мной все смеялись?

— Не будь идиотом! Кто это станет смеяться? Фельдшер смотрит на него печально:

— Прежде всего я сам, — отвечает он.

— Ведь тебя могут убить. Неужели не страшно?

— Еще как страшно! Даже пот прошиб. И все же я не побегу. Я с первого дня решил ходить только шагом. И буду придерживаться этого, пока я здесь. Ну, а если меня прихлопнут, значит, не повезло.

Ночью не было слышно ни одного выстрела. Солдаты вылезали из траншей, жадно вдыхая свежий воздух после вонючих нор, где они жили, точно крысы, задыхаясь от зловония, исходившего от грязных человеческих тел, мочи и прочих нечистот. Разбегались в разные стороны. И вскоре кругом только и можно было увидеть солдат, сидевших на корточках и облегчавшихся после длительного воздержания. Потом кто-нибудь один из каждого отделения брал фляжки и отправлялся к ручью в пятнадцати минутах ходьбы от траншей. Первое время солдаты даже стирали там. Дорога была крытой, но довольно длинной и неудобной и не везде соединялась между собой ходами сообщения. Враг всегда был настороже и обстреливал их из ружей и пулеметов. Ручей тоже находился под обстрелом. Националисты несли большие потери. И поэтому ходить туда днем запретили. Разве что ночью за водой для питья, да и то по одному.

Аугусто смотрел на свои руки, которые были разрисованы узорами грязи, и думал о том, что никогда уже не увидит их чистыми.

По ночам устанавливалось нечто вроде перемирия. Враждующие стороны переговаривались друг с другом.

Солдаты вылезали из окопов и подходили к проволочному заграждению. Пели, читали стихи, спорили, шутили. Раздавались смех и аплодисменты. Днем они не разрешали себе ничего подобного. За исключением одного случая. Как-то ночью республиканцам пообещали бросить мину с сигаретами. С опаской стали выбираться из окопов. Сперва один, затем другой… Вражеские позиции были хорошо укрыты виноградниками и деревьями. Но в тот день все кругом кишело солдатами.

— А, бродяги! Наконец мы вас увидели! — крикнул кто-то.

До них донесся смех.

Это было любопытное зрелище. Сотни враждующих людей смотрели друг на друга из-за колючей проволоки. Под деревом установили миномет. И стали показывать, куда полетела мина, крича во все горло:

— Вон там, там!

— Подальше!

— Нет! Чуть ближе!

Мину проискали весь день. А ночью сказали, что ее так и не удалось найти. В роте Аугусто огорчились.

Это было в ноябре, а потом дела пошли хуже. По ночам уже не разговаривали с противником. На фронте стало неспокойно. Время от времени на легковых машинах приезжали офицеры из штаба. Смотрели, в каком состоянии находится передовая линия фронта, изучали расположение противника. Летали разведчики. Несколько раз бомбили. Стали поговаривать о скором наступлении. Ни одной ночи не обходилось без перебежчиков.