–  Знаете, мне этот город ужасно нравится!
– говорил jeune premier, показывая свои красные чулки.
– Какие мостовые, какой миленький сад… а какое общество! Прекрасное общество!

–  Да, прекрасное общество, - согласился помещик.

–  Город торговый, но весьма интеллигентный!.. Например, э-э-э… директор гимназии, прокурор… офицерство… Недурен также исправник… Человек, как говорят французы, аншантэ*. А женщины! Аллах, что за женщины!

* очаровательный (франц.: enchanteur).

–  Да, женщины… действительно…

–  Быть может, я пристрастен! Дело в том, что в вашем городе мне, не знаю почему, чертовски везло по амурной части! Я мог бы написать десять романов. Например, взять бы хоть этот роман… Жил я на Егорьевской улице, в том самом доме, где помещается казначейство…

–  Это красный, нештукатуренный?

–  Да, да… нештукатуренный. По соседству со мной, как теперь помню, в доме Кощеева жила местная красавица Варенька…

–  Не Варвара ли Николаевна?
– спросил Климов и просиял от удовольствия.
– Действительно, красавица… Первая в городе!

–  Первая в городе! Классический профиль… большущие черные глаза и коса по пояс! Увидала она меня в Гамлете… Пишет письмо a la пушкинская Татьяна… Я, понятно, отвечаю…

Поджаров огляделся и, убедившись, что в гостиной нет дам, закатил глаза, грустно улыбнулся и вздохнул.

–  Прихожу однажды после спектакля домой, - зашептал он, - а она сидит у меня на диване. Начинаются слезы, объяснения в любви… поцелуи… О, то была чудная, то была дивная ночь! Наш роман потом продолжался месяца два, но эта ночь уж не повторялась. Что за ночь, parole d'honneur!

–  Позвольте, как же это?
– забормотал Климов, багровея и тараща глаза на актера.
– Я Варвару Николаевну отлично знаю… Она моя племянница!

Поджаров смутился и тоже вытаращил глаза.

–  Как же это-с?
– продолжал Климов, разводя руками.
– Я эту девушку знаю, и… и… меня удивляет…

–  Очень жаль, что так пришлось… - забормотал актер, поднимаясь и чистя мизинцем левый глаз.
– Хотя, впрочем… конечно, вы как дядя…

Гости, доселе с удовольствием слушавшие и награждавшие актера улыбками, смутились и потупили глаза.

–  Нет, уж вы будьте так любезны, возьмите ваши слова назад… - сказал Климов в сильном смущении.
– Прошу вас!

–  Если вас э-э-э… это оскорбляет, то извольте-с!
– ответил актер, делая рукою неопределенный жест.

–  И сознайтесь, что вы сказали неправду.

–  Я? Нет… э-э-э… я не лгал, но… очень жалею, что я проговорился… И вообще… не понимаю этого вашего тона!

Климов заходил из угла в угол молча, как бы в раздумье или нерешимости. Мясистое лицо его становилось все багровее и на шее надулись жилы. Походив минуты две, он подошел к актеру и сказал плачущим голосом:

–  Нет, уж вы будьте добры, сознайтесь, что солгали насчет Вареньки! Сделайте милость!

–  Странно!
– пожал плечами актер, насильно улыбаясь и болтая ногой.
– Это… это даже оскорбительно!

–  Стало быть, вы не желаете сознаться?

–  Н-не понимаю!

–  Не желаете? В таком случае извините… Я должен буду прибегнуть к неприятным мерам… Или я вас тут сейчас же оскорблю, милостивый государь, или же… если вы благородный человек-с, то извольте принять мой вызов на дуэль-с… Будем стреляться!

–  Извольте!
– отчеканил jeune premier, делая презрительный жест.
– Извольте!

Смущенные до крайности гости и хозяин, не зная, что им делать, отвели в сторону Климова и стали просить его, чтобы он не затевал скандала. В дверях показались удивленные женские физиономии… Jeune premier повертелся, поболтал и с таким выражением, будто он не может более оставаться в доме, где его оскорбляют, взял шапку и, не прощаясь, удалился.

Идя домой, jeune premier всю дорогу презрительно улыбался и пожимал плечами, но у себя в номере, растянувшись на диване, почувствовал сильнейшее беспокойство.

«Черт его возьми!
– думал он.
– Дуэль не беда, он меня не убьет, но беда в том, что узнают товарищи, а им отлично известно, что я соврал. Мерзко! Осрамлюсь на всю Россию…»

Поджаров подумал, покурил и, чтобы успокоиться, вышел на улицу.

«Поговорить бы с этим бурбоном, - думал он, - вбить бы ему в глупую башку, что он болван, дурак… что я его вовсе не боюсь…»

Jeune premier остановился перед домом Зыбаева и поглядел на окна. За кисейными занавесками еще горели огни и двигались фигуры.