Чехов Антон Павлович
Шрифт:
Валентин Петрович быстро сел, нагнулся к княжне и зашептал:
– Предложение в высшей степени выгодное!.. Мы в один год продадим миллион пудов сала! Давайте построим в наших смежных имениях салотопенный завод на паях!
Княжна подумала и сказала:
– С удовольствием…
А читательница, ожидавшая мелодраматического конца, может успокоиться.
НЕОБЫКНОВЕННЫЙ
Первый час ночи. Перед дверью Марьи Петровны Кошкиной, старой девы-акушерки, останавливается высокий господин в цилиндре и в шинели с капюшоном. В осенних потемках не отличишь ни лица, ни рук, но уже в манере покашливать и дергать за звонок слышится солидность, положительность и некоторая внушительность. После третьего звонка отворяется дверь и показывается сама Марья Петровна. На ней, поверх белой юбки, наброшено мужское пальто. Маленькая лампочка с зеленым колпаком, которую она держит в руках, красит в зелень ее заспанное весноватое лицо, жилистую шею и жидкие рыжеватые волосики, выбивающиеся из-под чепца.
– Могу ли я видеть акушерку?– спрашивает господин.
– Я-с акушерка. Что вам угодно?
Господин входит в сени, и Марья Петровна видит перед собой высокого, стройного мужчину, уже не молодого, но с красивым, строгим лицом и с пушистыми бакенами.
– Я коллежский асессор Кирьяков, - говорит он.– Пришел я просить вас к своей жене. Только, пожалуйста, поскорее.
– Хорошо-с… - соглашается акушерка.– Я сейчас оденусь, а вы потрудитесь подождать меня в зале.
Кирьяков снимает шинель и входит в залу. Зеленый свет лампочки скудно ложится на дешевую мебель в белых заплатанных чехлах, на жалкие цветы, на косяки, по которым вьется плющ… Пахнет геранью и карболкой. Стенные часики тикают робко, точно конфузясь перед посторонним мужчиной.
– Я готова-с!– говорит Марья Петровна, входя минут через пять в залу, уже одетая, умытая и бодрая.– Поедемте-с!
– Да, надо спешить… - говорит Кирьяков.– Между прочим, не лишний вопрос: сколько вы возьмете за труды?
– Я, право, не знаю… - конфузливо улыбается Марья Петровна.– Сколько дадите…
– Нет, я этого не люблю, - говорит Кирьяков, холодно и неподвижно глядя на акушерку.– Договор лучше денег. Мне не нужно вашего, вам не нужно моего. Во избежание недоразумений, нам разумнее уговориться заранее.
– Я, право, не знаю… Определенной цены нет.
– Я сам тружусь и привык ценить чужой труд. Несправедливости я не люблю. Для меня одинаково будет неприятно, если я вам не доплачу или если вы с меня потребуете лишнее, а потому я настаиваю на том, чтобы вы назвали вашу цену.
– Ведь цены разные бывают!
– Гм!.. Ввиду ваших колебаний, которые мне непонятны, я сам должен назначить цену. Дать вам я могу два рубля.
– Что вы, помилуйте!..– говорит Марья Петровна, краснея и пятясь назад.– Мне даже совестно… Чем два рубля брать, так я уж лучше даром. Извольте, за пять рублей…
– Два рубля, ни копейки больше. Вашего мне не нужно, но и лишнее платить я не намерен.
– Как вам угодно-с, но за два рубля я не поеду…
– Но по закону вы не имеете права отказываться.
– Извольте, я задаром поеду.
– Даром я не хочу. Каждый труд должен быть вознаграждаем. Я сам тружусь и понимаю…
– За два рубля не поеду-с… - кротко заявляет Марья Петровна.– Извольте, задаром…
– В таком случае очень жалею, что напрасно обеспокоил… Честь имею кланяться.
– Какие вы, право… - говорит акушерка, провожая Кирьякова в переднюю.– Если уж вам так угодно, то извольте, я за три рубля поеду.
Кирьяков хмурится и думает целых две минуты, сосредоточенно глядя на пол, потом говорит решительно «нет!» и выходит на улицу. Удивленная и сконфуженная акушерка запирает за ним дверь и идет к себе в спальню.
«Красивый, солидный, но какой странный, бог с ним…» - думает она, ложась.
Но не проходит и получаса, как опять звонок; она поднимается и видит в передней того же Кирьякова.
– Удивительные беспорядки!– говорит он.– Ни в аптеке, ни городовые, ни дворники, никто не знает адресов акушерок, и таким образом я поставлен в необходимость согласиться на ваши условия. Я дам вам три рубля, но… предупреждаю, что, нанимая прислугу и вообще пользуясь чьими-либо услугами, я заранее условливаюсь, чтобы при расплате не было разговоров о прибавках, на чай и проч. Каждый должен получать свое.
Марья Петровна не долго слушала Кирьякова, но уже чувствует, что он надоел ей, опротивел, что его ровная, мерная речь тяжестью ложится ей на душу. Она одевается и выходит с ним на улицу. В воздухе тихо, но холодно и так пасмурно, что даже фонарные огни еле видны. Под ногами всхлипывает слякоть. Акушерка всматривается и не видит извозчика…
– Вероятно, недалеко?– спрашивает она.
– Недалеко, - угрюмо отвечает Кирьяков.
Проходят один переулок, другой, третий… Кирьяков шагает, и даже в походке его сказывается солидность и положительность.
– Какая ужасная погода!– заговаривает с ним акушерка.
Но он солидно молчит и заметно старается идти по гладким камням, чтобы не испортить калош. Наконец, после долгой ходьбы, акушерка входит в переднюю; оттуда видна большая, прилично убранная зала. В комнатах, даже в спальне, где лежит роженица, ни души… Родственников и старух, которыми на всяких родинах хоть пруд пруди, тут не видно. Мечется, как угорелая, одна только кухарка с тупым, испуганным лицом. Слышны громкие стоны.