–  Гм… Почему же?

–  Это папа говорит. Вы, говорит, несчастные дети. Даже слушать его странно. Вы, говорит, несчастные, я несчастный и мама несчастная. Молитесь, говорит, богу и за себя и за нее.

Алеша остановил свой взгляд на чучеле птицы и задумался.

–  Так-с… - промычал Беляев.
– Так вот вы, значит, как. В кондитерских конгрессы сочиняете. И мама не знает?

–  Не-ет… Откуда же ей знать? Пелагея ведь ни за что не скажет. А позавчера папа нас грушами угощал. Сладкие, как варенье! Я две съел.

–  Гм… Ну, а того… послушай, про меня папа ничего не говорит?

–  Про вас? Как вам сказать?

Алеша пытливо поглядел в лицо Беляева и пожал плечами.

–  Особенного ничего не говорит.

–  Примерно, что говорит?

–  А вы не обидитесь?

–  Ну, вот еще! Разве он меня бранит?

–  Он не бранит, но, знаете ли… сердится на вас. Он говорит, что через вас мама несчастна и что вы… погубили маму. Ведь он какой-то странный! Я ему растолковываю, что вы добрый, никогда не кричите на маму, а он только головой качает.

–  Так-таки и говорит, что я ее погубил?

–  Да. Вы не обижайтесь, Николай Ильич!

Беляев поднялся, постоял и заходил по гостиной.

–  Это и странно и… смешно!
– забормотал он, пожимая плечами и насмешливо улыбаясь.
– Сам кругом виноват, и я же погубил, а? Скажите, какой невинный барашек. Так-таки он тебе и говорил, что я погубил твою мать?

–  Да, но… ведь вы же сказали, что не будете обижаться!

–  Я не обижаюсь и… и не твое дело! Нет, это… это даже смешно! Я попал, как кур во щи, и я же оказываюсь виноватым!

Послышался звонок. Мальчик рванулся с места и выбежал вон. Через минуту в гостиную вошла дама с маленькой девочкой - это была Ольга Ивановна, мать Алеши. За нею вприпрыжку, громко напевая и болтая руками, следовал Алеша. Беляев кивнул головой и продолжал ходить.

–  Конечно, кого же теперь обвинять, как не меня?
– бормотал он, фыркая.
– Он прав! Он оскорбленный муж!

–  О чем ты это?
– спросила Ольга Ивановна.

–  О чем?.. А вот послушай-ка, какие штуки проповедует твой благоверный! Оказывается, что я подлец и злодей, я погубил и тебя и детей. Все вы несчастные, и один только я ужасно счастлив! Ужасно, ужасно счастлив!

–  Я не понимаю, Николай! Что такое?

–  А вот послушай сего юного сеньора!
– сказал Беляев и указал на Алешу.

Алеша покраснел, потом вдруг побледнел, и все лицо его перекосило от испуга.

–  Николай Ильич!
– громко прошептал он.
– Тссс!

Ольга Ивановна удивленно поглядела на Алешу, на Беляева, потом опять на Алешу.

–  Спроси-ка!
– продолжал Беляев.
– Твоя Пелагея, этакая дура набитая, водит их по кондитерским и устраивает там свидания с папашенькой. Но не в этом дело, дело в том, что папашенька страдалец, а я злодей, я негодяй, разбивший вам обоим жизнь…

–  Николай Ильич!
– простонал Алеша.
– Ведь вы дали честное слово!

–  Э, отстань!
– махнул рукой Беляев.
– Тут поважнее всяких честных слов. Меня лицемерие возмущает, ложь!

–  Не понимаю!
– проговорила Ольга Ивановна, и слезы заблестели у нее на глазах.
– Послушай, Лелька, - обратилась она к сыну, - ты видаешься с отцом?

Алеша не слышал ее и с ужасом глядел на Беляева.

–  Не может быть!
– сказала мать.
– Пойду допрошу Пелагею.

Ольга Ивановна вышла.

–  Послушайте, ведь вы честное слово дали!
– проговорил Алеша, дрожа всем телом.

Беляев махнул на него рукой и продолжал ходить. Он был погружен в свою обиду и уже по-прежнему не замечал присутствия мальчика. Ему, большому и серьезному человеку, было совсем не до мальчиков. А Алеша уселся в угол и с ужасом рассказывал Соне, как его обманули. Он дрожал, заикался, плакал; это он первый раз в жизни лицом к лицу так грубо столкнулся с ложью; ранее же он не знал, что на этом свете, кроме сладких груш, пирожков и дорогих часов, существует еще и многое другое, чему нет названия на детском языке.

ТЯЖЕЛЫЕ ЛЮДИ

Ширяев, Евграф Иванович, мелкий землевладелец из поповичей (его покойный родитель о. Иоанн получил в дар от генеральши Кувшинниковой 102 десятины земли), стоял в углу перед медным рукомойником и мыл руки. По обыкновению, вид у него был озабоченный и хмурый, борода не чесана.

–  Ну, да и погода!
– говорил он.
– Это не погода, а наказанье господне. Опять дождь пошел!

Он ворчал, а семья его сидела за столом и ждала, когда он кончит мыть руки, чтобы начать обедать. Его жена Федосья Семеновна, сын Петр - студент, старшая дочь Варвара и трое маленьких ребят давно уже сидели за столом и ждали. Ребята - Колька, Ванька и Архипка, курносые, запачканные, с мясистыми лицами и с давно не стриженными, жесткими головами, нетерпеливо двигали стульями, а взрослые сидели не шевелясь и, по-видимому, для них было все равно - есть или ждать…