— Ты отдал сенатору письмо?

— Да, доминус.

— Катулл сочиняет стихи, Цицерон — речи, — сказал Клодий. — Все продаются, жрут, развратничают. Все чуют конец. Пахнет мертвечиной. А Катулл сочиняет стихи.

— Что с тобой? — обеспокоился Зосим. Он поставил светильник на пол, помог хозяину подняться и усадил его на скамью.

— Я спал… — Клодий смотрел куда-то мимо Зосима и мучительно хмурил брови. — Да, я спал. И мне приснился странный сон. Будто я — это совсем не я, а кто-то другой. А Рим — не Рим, а огромный кувшин, который разлетелся осколками. А внутри кувшина — отрубленные головы, кишки, чьи-то руки, зубы, кровь… — Клодий икнул и брезгливо сморщился. Казалось, его сейчас вырвет. Но он сумел подавить спазм. — И вот этот я-не-я ползает по полу, собирает осколки и пытается склеить кувшин. Глупый сон, правда?

— Я верю в сны, — сказал Зосим серьезно.

— И что ты думаешь про мой сон?

— Крови будет много.

— В наше время легко говорить умные вещи, — усмехнулся Клодий. — Но очень трудно поступать умно.

— Проводить тебя в спальню? — спросил вольноотпущенник.

— Ты привез ответ?

— Да, доминус. — Зосим протянул Клодию таблички.

Клодий сломал печать, Зосим поднял светильник, чтобы патрону легче было читать.

— Сенатор приглашает меня к себе в имение. Значит, хочет устроить помолвку. Я спрошу: «Обещаешь?» И он ответит: «Обещаю». Фульвия — моя. Завтра утром я проснусь здоровым, Зосим, вот увидишь.

На свадьбе Клодия и Фульвии гулял весь Город. Пиршественные столы накрыли прямо на улицах, вино пили только сорокалетнее, туши кабанов жарили целиком на вертелах. На столах пирамидами высились янтарные и пурпурные гроздья винограда, карфагенские гранаты, наливные яблоки и груши. Все говорили только о сегодняшней свадьбе и о завтрашних выборах народных трибунов. Свадьба и выборы слились в одно действо. Сегодня все угощаются и пьют за здоровье жениха, завтра с гудящей головой пойдут голосовать за молодожена.

На невесте венок из майорана, оранжевая фата, красные башмачки. Глаза невесты потуплены. Но Клодий знает, что это не скромность, а затаенное торжество. Из всех молодых римлян она хотела только его — дерзкого красавца, способного на самые невероятные поступки. И она получила, что хотела. Невиданная роскошь для римской невесты, чью судьбу без оглядки на ее чувства вершит глава семейства.

Пронуба [102] Юлия соединила руки жениха и невесты.

Толпа распевала гимн, написанный Катуллом:

О щедром даре для своего брата просила поэта красавица Клодия, и платой за гимн послужило кратковременное примирение между Лесбией и ее поэтом. Об этом примирении Катулл тут же написал чудный стих. Но любовники вновь поссорились, еще до свадьбы Публия и Фульвии, гораздо быстрее, чем хотела сама матрона. Впрочем, гимн этот Катулл сочинял не впервые. Оставляя большинство строк неизменными, он добавлял что-нибудь особенное, специально для жениха и невесты. Про славу или пороки жениха, про непорочность невесты.

Когда свадебная процессия направлялась к дому новобрачного, Клодий бросал в толпу орехи, как того требовал обычай. Спустя несколько дней кто-то пустит слух, что орехи были золотые, и тогда рьяные искатели легкой наживы на коленях исползают все мостовые на Палатине, а отдельные личности будут ковырять плиты до самых январских Календ.

Наутро гости, соснув часок-другой (многие прямо за столами) и выпив по бокалу подогретого вина с пряностями, что предлагали каждому падающие от усталости слуги, направились нестройной толпой голосовать. Хмельное общество сопровождали до места назначения люди Гая Клодия и гладиаторы Зосима при мечах и с увесистыми дубинами, чтобы никто не посмел сорвать столь важные комиции.

Сомнений не было, кому в этот день избиратели отдадут голоса.

Итак, он стал народным трибуном. Столько сил положил, чтобы добиться этой магистратуры! Интриговал, заручился поддержкой Цезаря и Помпея, подкупал, льстил, насмешничал. Защитник народа — народный трибун. Он может предлагать законы, может посадить любого в тюрьму, может наложить на любой закон вето, а его самого окружает старинный закон сакральной неприкосновенности.