Шрифт:
«В лагере почти все больны или ранены. Вряд ли хоть один из десяти совершенно здоров. Я, слава богам, цел. Только испытываю невозможную усталость. Даже спать не могу — лягу на походную свою кровать и цепенею…»
Квинт покосился на ложе. В претории горел огонь, но все равно постель была ледяная. Ложишься в нее, как в могилу.
«Брат мой Марк, поход в Британию был не слишком успешен, а нынешняя зима и вовсе дикая. Летом случилась сильная засуха, хлеба уродилось мало, вот и встали мы на зимние квартиры по разным местам. Галлы тут же на нас набросились. Варвары предлагали мне сдаться, клялись, что вся Галлия под оружием, германцы перешли Рейн, а лагеря Цезаря и всех его легатов осаждены. Они сказали мне, что Сабин погиб и с ним пятнадцать когорт. Мне предложили выйти из лагеря вместе с воинами. Но я понял, что это ловушка. Брат Марк, нам не дойти сейчас никуда — мои люди сами умрут в пути, их не надо убивать. Разумеется, этого галлам я не сказал. Я ответил, что римский народ не привык принимать условия от вооруженных врагов. Пусть галлы сами сложат оружие, а я уж похлопочу перед императором о прощении для них — всем ведома его справедливость. И вот что ни день, мы отражаем новые атаки. Одна надежда теперь — на Цезаря».
Квинт Цицерон прекратил писать и огляделся, прикидывая, где спрятать свиток, чтобы римляне его нашли, если помощь опоздает и галлы возьмут штурмом или измором лагерь. Квинту очень хотелось, чтобы о его мужестве узнали свои. Брат Марк мог бы поместить этот эпизод в одну из своих книг.
Мысль, что геройский его поступок так и останется неизвестным, приводила Квинта в отчаяние. Внутренне он уже почти смирился с тем, что погибнет в Белгике. Но смириться с тем, что о его доблести не узнает Рим, он не мог.
II
Клодий тем временем снаряжался для опасного предприятия. Упрямец для предстоящего не подходил — слишком непокорный, да и заметный. И через укрепления его тайком не проведешь — как уже сказал Клодий, лошадей придется красть у галлов. Одежду он взял галльскую — штаны, шапку и лингонский плащ. Волосы, правда, у него были каштановые, а лицо бритое, но это не беда — у Поллы срезали почти под корень светлые ее волосы, и она окончательно сделалась похожа на мальчишку-колона, каких держат для всяческих услуг в лагере. Из ее волос Зосим быстро соорудил усы хозяину, приклеив смолой к верхней губе. Потом каштановые волосы Клодия смочили водой, засыпали известью и гребнем начесали так, чтобы они встали дыбом. Сзади ремешком привязали пучок светлых волос. Получилось отлично. Издали — настоящий галл, никто не остановит его, не окликнет.
Полла смеялась, глядя на эти метаморфозы. Пришел Луций Ворен, принес трофейный галльский меч в ножнах. С Вореном они сделались друзьями с первого дня, вернее, с той ночи, когда начался штурм лагеря.
— Металл отличный, — сказал Ворен. — Все хочу отыскать какого-нибудь местного кузнеца и увести с собой в Италию. Риму мечи еще долго надобиться будут — не последняя война, чует мое сердце.
Клодий кивнул — его сердце подсказывало то же самое.
Из съестных припасов брать было почти нечего — сухари да баклагу с водой, куда чуть-чуть добавили вина. Галл бы взял с собой в дорогу пращу. Но Клодий почти не владел пращей, потому захватил пару пилумов. Меч, как всегда, у бедра. Кинжал — у пояса. Под мохнатым галльским плащом — прочный панцирь. Шлем надевать не стал, шлемы все были римские. Ну что ж, от троих отобьется без труда, а вот от пятерых — вряд ли. А галлы не ездят по одному. Если какой-нибудь знатный отправляется в дорогу, с ним целая толпа, и все верхами. Всадники у галлов отменные. Зато их пехота против римской ни за что не устоит.
Поллу нарядили мальчишкой-слугой. В темноте их спустили со стены на веревке, и гонцы крадучись двинулись к вражескому лагерю. Полла умела ходить бесшумно. Клодий — тоже.
Картина III. Проконсул Галлий и Иллирии
Было бы забавно, если бы легатом у Цезаря был не Квинт Цицерон, а Марк, и я бы спасал, рискуя жизнью, своего злейшего врага. Впрочем, разве не все равно, кто легат — Марк или Квинт? Я спасаю Зосима, Полибия и Луция Ворена. А вместе с ними — целый легион.
Из записок Публия Клодия ПульхраДекабрь 54 года до н. э
I
В этот раз Полла не сбилась с дороги, и в лагерь Цезаря они успели добраться на другой день до темноты. Факелы зажгли, но лишь для того, чтобы их заметили издалека в начинавших сгущаться зимних сумерках. Лагерь стоял у реки, а чуть далее, за частоколом и деревянными римскими башнями, высились стены Самаробривы, города амбианов, сложенные из камня и древесных стволов.
Все же пришлось подождать, пока солдаты бегали докладывать Цезарю. Ворота наконец отворились, и гонцов впустили внутрь.
Клодия провели к императору. В деревянном претории было не слишком тепло, но возле стола горели сразу три бронзовых светильника. Цезарь просматривал какие-то записи. Без доспехов и палудаментума он выглядел как-то не воинственно. Длинные волосы поредели на висках, так что лоб, и без того большой, казался просто невозможно высоким, расчерченный наподобие буквы «Т» двумя вертикальными и двумя горизонтальными морщинами. Щеки сильно запали — не хватает зубов, предположил Клодий — и к тому же небриты — в знак траура. Скорее всего, небритость и длинные волосы — это траур по Юлии. Хотя странно, что мужчина так долго скорбит…
Цезарь отложил стило и поднялся встречать гостя.
— Далеко же ты забрался. Да и зима выдалась тревожной, — заметил император.
— Это точно, я не скучал в дороге, — признался Клодий.
— Я велел принести еды. Ты один?
— Со мной лишь проводник-галл.
— Вас разместят в палатке моей контубернии. [147]
— Я сожалею о смерти Юлии…
— Разве у нас нет другой темы для разговора?
Слова императора, по меньшей мере, удивили.
147
Контуберния — здесь: сопалаточники, свита полководца. Контубернией также назывались восемь человек, проживавшие в одной палатке.