— Чтобы люди, которых я люблю, не умирали.

— Ну вот, Рассел, теперь я могу верить тебе. Но почему тебе понадобилось так много времени, чтобы признаться?

За окном хлестал ветер.

— Останови машину, — попросила Эмбер.

Я надавил на тормоза, дал сигнал и съехал на обочину.

Когда машина наконец остановилась, взметнувшаяся из-под нее пыль устремилась вперед и замелькала в свете фар.

Мы были между городами, на отвесном берегу, обрывавшемся прямо в океан. Где-то внизу на пляж накатывали и снова отступали белые полоски пены.

Зубами я стискивал собственное сердце.

Эмбер вышла из машины, хлопнула дверцей и подошла к самому краю обрыва. Я последовал за ней.

К солоноватому запаху океана примешивался запах шалфея. От жары и тот и другой усилились.

Эмбер дождалась, когда я подойду к ней. И — взяла мою руку.

Мы прошли вдоль обрыва и остановились в том самом месте, где под ногами разверзалась бездонная пропасть. Склон обрыва был слишком крут, чтобы его можно было бы разглядеть, и по мере того, как я скользил взглядом по нему вниз, я видел лишь сплошную темноту, пока не уткнулся в песок — бледное и ровное пространство, усеянное острыми камнями, обнаженными сейчас, во время отлива. У самой кромки воды песок блестел как отполированный.

Звон в ушах был такой оглушающий, что начали слезиться глаза. Никогда еще в жизни — разве за исключением трех жутких дней, проведенных с Иззи в больнице Гвадалахары, где врачи поставили свой диагноз, — я не чувствовал себя таким хрупким, готовым развалиться на части, как сейчас.

К сердечной боли добавился еще и шок, когда Эмбер, стоя у самого края обрыва, зависающего над океаном, неожиданно повернулась ко мне и коснулась своими влажными полуоткрытыми губами моих губ.

В этом ее жесте не было притворства, не было ничего напоминающего игру, вынуждающего противника принимать решение. Нет, это был просто поцелуй, чистый, как жертвоприношение. Это был поцелуй, предлагающий все на свете. Она вдохнула в меня весь содержащийся в ее легких воздух, как часто делала в те далекие времена, два десятилетия назад, чем всегда усиливала буйство моей крови.

У меня навечно сохранились отчетливые воспоминания о том, что произошло после этого.

Сначала с моря подул легкий ветер — удивительно прохладный при такой неподвижной жаре, и ударил меня по лицу (каким образом он миновал лицо Эмбер, — плотно припавшее к моему, — объяснить не могу). И только он окатил меня своей прохладой, как я почувствовал: все то, что казалось мне главным достоянием моего сознания — мысли, заповеди, воспоминания — вылетело и мгновенно унеслось прочь. Даже фильм Запрудера [9] не мог бы сравниться по своей художественной выразительности с тем, что я увидел, стоя с закрытыми глазами, когда все то, что составляло мою суть, вдруг покинуло меня для того, чтобы слиться с этим свежим и неправдоподобным ветром. Произошло все это без малейшего насилия. Скорее то, что было внутри меня, попросту вырвалось наружу, подобно тому, как вырывается вперед ребенок, еще минуту назад крепко сжимавший руку деда.

Второе, что я запомнил, это розовая хлопчатобумажная ткань платья Эмбер, собранная на талии, сжатая моими руками, и чистое, мягкое тепло ее ног, плотно прижавшихся к моим дрожащим, склоненное ко мне ее тело, напряженно застывшее на цыпочках, ее взметнувшиеся от ветра темно-каштановые волосы, показавшиеся мне совсем черными, даже чернее простиравшегося позади нас океана, и мои собственные пальцы, вжавшиеся в ее живот. И еще я запомнил. Мы с трудом двигались — в наших действиях не было никакой наигранности, потому что каждое наше малейшее движение, малейшее соприкосновение было агонией наслаждения, которое я едва мог выдержать. Дрожь в таинственной глуби Эмбер — это то единственное движение, в котором мы нуждались.

Последнее, что я помню, — где все закончилось, хотя совершенно не помню, как мы там оказались.

Правда, логику передвижения не так-то трудно понять.

Я лежал на пыльной земле, среди запахов шалфея, сквозь волосы Эмбер глядя в небо. Ее спина все еще была крепко прижата ко мне. Мои руки обнимали ее: левая так и осталась зажатой ее подмышкой, правая — раскрытая — все так же крепко прижималась к ее животу. Ноги мои были широко раскинуты, и ее крестец покоился глубоко между ними, там — я заметил — мы все еще соприкасались наиболее тесно. Под моим левым локтем яростно билось ее сердце. Мы оба часто дышали. Я же в тот момент пребывал в состоянии блаженной невесомости.

Но так же стремительно, как все мои мысли покинули меня, они стремглав вернулись назад, подобно зайцам, кидающимся в спасительную нору от преследующих их лисиц. Испуганные, ощерившиеся, пристыженные, они сбились в кучу. Спрятав лица, они клубились в едином порыве. Они исповедовались друг другу.

Я снова закрыл глаза и представил себе фиговый лист размером с небеса.

Но я отнюдь не ослабил своих объятий, сжимавших Эмбер. Если уж я пожертвовал всем на свете ради того, что произошло только что, то не в состоянии был теперь отказаться от этого. Я почувствовал себя той самой мартышкой, которая попала в западню потому, что не пожелала выпустить приманку из крепко зажатого кулака. Я готов даже сесть на электрический стул, но и тогда, до той минуты, пока меня не прикрутят к нему ремнями, я буду продолжать прижимать к себе свое сокровище, до которого я смог наконец дотянуться. Дотянуться. До донышка ее души...

Вместе с тем я понемногу приходил в себя. И одновременно с обжигающим вступлением в свои права моей совести хлынули на меня и остужающие воды разума — всего того, что удерживает душу от самоуничтожения. На какое-то мгновение в глубине моего существа взорвался жесточайший шторм противоречий, но — почти сразу же и сошел на нет. Я был уже не в состоянии сражаться с самим собой. Я выиграл и одновременно проиграл. Я ослабил свои объятия и ткнулся носом в ароматную ложбинку позади ее уха. Я попытался нежно проникнуть в нее, хотя и не смог. Не сумев сделать этого, я глубоко вздохнул.