Притормозив наконец у подъезда ее дома, он вышел из машины и поднял голову, надеясь уже сейчас увидеть ее, поймать ее слабый силуэт в окне — и от этого, может быть, успокоиться хоть немного. Но окна были абсолютно необитаемы. Сейчас он не понимал, для чего ему понадобилось ждать целый день, аж до половины пятого вечера, чтобы приехать к ней. Почему он не поехал с утра, почему не поехал ночью, когда понял, что с мамой все в порядке и никакой сердечный приступ ей уже не грозит? Почему он не сделал этого? Надеялся дозвониться? Едва ли после разговора с Лорой у него могла остаться такая надежда.

Кодовый замок привычно щелкнул. Дверь привычно распахнулась. Латунные ступени привычно прогибались под тяжестью тела, деревянный пол в узком коридоре привычно убегал из-под ног. Теперь от маленького коридорчика, общего у шестой и седьмой квартиры, его отделяла только дверь, а от седьмой квартиры — только дверь и маленький коридорчик.

Но с той стороны была тишина. Он нетерпеливо нажимал на кнопку звонка до тех пор, пока не понял — ему не откроют. Возможно, Диана все же увидела из окна его машину и теперь притаилась за дверью, напряженно ожидая, когда же он уйдет.

«Господи, почему?» — привычно задал он себе тот самый вопрос, который за последние сутки задавал, наверное, уже тысячу раз.

И снова не смог на него ответить.

Наконец потеряв терпение, он стал звонить в квартиру соседке. Баба Тася не заставила его мучиться — ее деревянная дверь скрипнула уже после второго звонка, и сразу же послышался голос:

— Кто там?

— Это я, Тисня Федоровна. Я, Иван. Откройте, пожалуйста. Я к Диане пришел.

На миг он вдруг испугался — почувствовав, что баба Тася с той стороны почему-то не торопится открывать дверь. Или, может быть, ему показалось? Дверь все же отворилась — медленно, нерешительно и как будто даже испуганно.

— Здравствуйте, — пробормотал Иван, чувствуя, что деревянный пол уходит у него из-под ног, а деревянный потолок вот-вот рухнет на голову. Баба Тася не успела еще произнести ни слова, но он уже понял, что ничего хорошего она ему сейчас не скажет.

Она и правда не сказала ничего хорошего. Вообще ничего не сказала, только покачала головой, что означало — нет.

Нет. Дианы сейчас нет дома, перевел Иван этот нехитрый и вполне понятный жест, который конечно же не мог означать ничего другого. И спросил торопливо:

— Л когда будет? Не знаете?

— Съехали они, — хмуро сказала баба Тася и снова замолчала, глядя куда-то в сторону.

— Что?!

— Съехали, говорю.

— Как это — съехали? — Смысл слов был по-прежнему непонятен.

— А так и съехали. Собрали вещи и съехали. Больше здесь не живут.

— Когда… Когда это они… съехали?

— Да вот сегодня рано утром и съехали.

— Да как… как же это?

Таисия Федоровна устало вздохнула:

— Откуда же мне знать.

— Так ведь… Не собирались же вроде… Как же это? Почему? И куда они… съехали?

— И этого не знаю. Не пытай меня, Иван, я все равно ничего не знаю. Что я в чужую жизнь лезть буду? Наверное, жилье получше нашли. Вот и съехали. Наши-то хоромы тесноваты…

Черт. — Он отступил от двери и почти сразу забыл про бабу Тасю, которая еще некоторое время постояла у двери, пытаясь понять, видимо, закончен ли их разговор и нужно ли ей с Иваном попрощаться.

Может быть, она и попрощалась, только Иван уже не видел ее и не слышал, что она говорила. Он знал точно — того, что случилось, не могло случиться. Не было никаких причин для того, чтобы Диана вчера ушла от него, ничего не объяснив. И уж тем более не было причин для того, чтобы вот так поспешно покидать квартиру.

Неужели она бежала от него?

Он поразился нелепости этой мысли и вместе с тем в тот же миг почувствовал, что не ошибается. Нет никакого жилья «получше». Ни при чем здесь теснота квартиры, она всегда любила свою маленькую квартиру и не собиралась из нее никуда переезжать.

И это значит, что она бежала от него.

Иван стоял, прислонившись спиной к холодной стене, и представлял, как Диана поспешно укладывает в сумку вещи — свою и Танину одежду, игрушки, книги, может быть, какие-то фотографии. Она ужасно нервничает, потому что времени у нее мало, потому что Иван может появиться в любой момент, и тогда…

Что — тогда?

Чертовщина. Чертовщина какая-то, подумал Иван, отказываясь верить в то, что случилось. Снова нажал на кнопку звонка седьмой квартиры и еще несколько минут стоял возле двери, убеждая себя, что не было никакого разговора с бабой Тасей, что весь этот разговор ему просто приснился, потому что иначе. Потому что иначе получается, что он потерял Диану навсегда.

Потрясенный нелепостью этой мысли, он наконец убрал палец с кнопки звонка и почти скатился вниз по ступенькам. «Черта с два, — подумал он, — и не надейся, что я отпущу тебя просто так. И не рассчитывай, что я сейчас пойду домой и буду сидеть опять всю ночь в кресле и лить слезы, скорбя о потерянной любви… И не дождешься ты никаких слез, и потерянной любви тоже не дождешься! Потому что любовь — это не предмет какой-нибудь, который можно потерять, а потом отыскать в бюро находок. Поэтому не будет никакой потерянной любви, и слез никаких не будет тоже, и тоски, и скорбных размышлений».