Граф де Пуа не сразу ответил, так как был занят осмотром всего происходившего на площади. Бомануар, заметя это, продолжал свой разговор, обращаясь к сыну графа, молодому виконту де Пуа.

— А как же вы, молодой человек, решаетесь удалиться от столь веселого, самого блестящего двора в мире, где вы во многом могли бы достичь хороших успехов?

— Я не светский человек и не ищу успехов, — отвечал скромно виконт.

Действительно, все знали, какую строгую жизнь вел молодой виконт, и строгость эта отражалась на всей его фигуре и физиономии. После ответа его на слова Бомануара последовало молчание.

Вдруг Бомануар почувствовал, что лошадь его остановилась. Он испуганно взглянул вниз и увидел около сорока человек простонародья, оборванных и босых, угрожающе окруживших его лошадь. Два монаха сновали повсюду повторяя наставления и приказы.

— Эх, честные люди, — сказал Бомануар, — пропустите меня, не задерживайте мою лошадь.

На эту просьбу раздалось несколько угрожающих голосов.

— Мы здесь на Гревской площади, — сказал один из оборванцев, — и здесь может приказывать только инквизиция и народ Парижа.

— Место монсеньору маркизу де Бомануару, великому констаблю Франции! — закричал берейтор, выехав вперед маркиза. На это один из монахов крикнул со злости:

— Бомануар! Гугенот, проклятый враг нашей веры. Нападайте, друзья! Бейте гугенотов!

Но в это время оруженосцы констабля быстро окружили его и тем избавили от неприятной истории, в этот момент на площади раздался крик: «Вот они!.. Вот они!..»

На другой стороне площади показалась телега, окруженная солдатами, монахами и массой полунагого, оборванного народа. В телеге сидели двенадцать приговоренных: семь мужчин и пять женщин, которых Франциск I, повинуясь приказанию Черного Папы, предназначил к сожжению.

Де Пуа обратил взор свой к телеге, силясь кого-нибудь узнать. Но это было невозможно, ибо головы осужденных были закрыты капюшонами.

Вскоре прибыл Франциск, встреченный яростными криками черни, и сел в царской ложе вместе с королевой, госпожой де Пуатье, принцем Генрихом и герцогом де Монморанси. Королевская ложа была так устроена, чтобы ничто не укрылось от глаз Франциска во время исполнения казни. Жертвы уже были посажены на железные стулья, и палачи ждали только знака, чтобы зажечь нагроможденные дрова и заставить действовать механизм. Когда все это было готово, с приговоренных сняли капюшоны тогда все принялись разглядывать осужденных; тут были старцы, старухи, офицеры и даже девочка, лет пятнадцати и ее не пожалели бессердечные иезуиты.

Внезапно виконт де Пуа, невольно повернувший голову в сторону казни, смертельно побледнел, и сдавленный крик замер на его губах. Один из осужденных поклонился ему и горько улыбнулся. Это был бывший слуга Монморанси, Доменико, освободитель графа де Пуа.

Монморанси нашел случай отомстить своему слуге и приговорил его к сожжению вместе с гугенотами.

— Отец, — проговорил дрожащим голосом виконт, — этого человека мы должны спасти, потому что мы обязаны ему нашей жизнью.

— Ты прав, мой сын, — сказал взволнованный граф. — Если бы нас заковали в цепи, то и тогда мы должны были бы попытаться спасти его.

— Вы с ума сошли! — прервал строго Бомануар. — Вокруг нас целая масса войска, и к тому же сам король присутствует при казни. Попытка наша может привести нас к смерти.

— Что же такого? — горячился виконт. — Если нам не удастся их спасти, то мы можем избавить их от мучительной смерти, послав мгновенную смерть из этого пистолета.

И виконт выхватил, было, свой пистолет из седла. Бомануар схватил его за руку и сказал:

— Подождите минуту, я отвечаю за все…

Виконт оглянулся и обвел глазами их верховой вооруженный отряд, который, как островок, выделялся в толпе. Но скоро острое зрение виконта заметило в толпе людей, делавших между собой какие-то знаки и которые поминутно обращали свои глаза на Бомануара. По-видимому, присутствие великого констабля ободряло их. Тогда де Пуа все понял. Вольные каменщики собрались в большом количестве на площади, решив сделать последнюю попытку освободить своих осужденных братьев, тем более что они заметили присутствие их тайного главы, маркиза де Бомануара.

В это время король поднялся в своей ложе, с очевидным удовольствием оглядывая густую и радостную толпу, и, обменявшись утвердительным кивком головы с королевой и красивой Дианой, громко сказал:

— Начинайте казнь!

Тотчас же костры запылали, и скоро пламя стало опаливать одежду осужденных. На крик толпы один стон был ответом несчастных. Только одна девочка, упомянутая нами, подняв глаза к небу, громко крикнула:

— Боже мой! Избавь меня скорее!

Не успела она окончить этот возглас, как одна стрела, со свистом пролетев по воздуху, вонзилась ей прямо в сердце. Она вздрогнула, и, улыбнувшись в противоположную сторону площади, склонила на плечо головку и умерла. После оказалось, что этот смелый поступок совершил молодой стрелок, горячо любивший эту девушку, и, желая избавить ее от мучительной смерти, поразил ее стрелой.

— Измена! — кричали в толпе. — Приговоренных убивают стрелами!

В ответ на эти крики раздалось:

— Измена! Гугеноты окружили площадь! Спасайся, кто может!

Эти крики были изданы вольными каменщиками с целью произвести больший переполох. И в то же время раздался залп из пистолетов, который многих ранил и многих убил. В народе распространился слух, будто тысячи гугенотов собрались здесь для резни, и это заставило народ разбежаться. Стрелки, которые хотели остановить наплыв народа, были оттолкнуты; впрочем, им помогали вольные каменщики, делая это для большего беспорядка.