– Еще темно!

– Да ты что, Башутка? Мама давно в магазине. Папа читает молитвы. Вставай скорей, я тебя причешу, а то потом некогда будет.

– Ты мне вчера всю кожу гребнем расцарапала! Не хочу, чтоб ты меня причесывала!

– Не говори глупостей, ты что, собираешься весь день ходить нечесаной? Все скажут: какая растрепа!

– Ну и пусть говорят, мне все равно!

– Башенька! Вставай, вот увидишь, сегодня я тебе не сделаю больно.

Саша держит в руке мою растрепанную косу. Гребень впивается в волосы, дергает за спутанные прядки.

– Саша, хватит, больше не могу!

– Уже все! Не так уж и больно! И я ведь не нарочно - думаешь, легко расчесать такие кудлы, прямо как у барана!

Она слюнявит пальцы и снимает с гребешка застрявшие на зубчиках колечки.

– Злыдня!
– Я вырываюсь и убегаю.

По спине у меня спускаются две косы, связанные одной лентой.

В столовой еще стоит самовар.

Родители встают рано. Папа пользуется утренним затишьем, чтобы спокойно заглянуть в священные книги. Он обычно позволяет себе поспать часок среди дня.

Мама же считает, что не имеет права на такую роскошь. Все на ее руках: дети, магазин, дом, служащие и так далее. Она и ночью-то почти не спит.

Ну а братья поднимаются, когда кому вздумается. Мама всю жизнь мечтала, чтобы мы вставали рано, как все люди!

– Вставали бы раньше, не были бы такими бездельниками! А так всю жизнь прозеваете!

– А что в ней можно прозевать?

Самовар кипит с раннего утра. Если он остывает, Саше велят подложить углей. Так что всегда можно попить горячего чаю.

– Саша, есть еще чистый стакан?

– Саша, дай ложечку!

Буфет у нас за спиной, но сам никто не шелохнется.

– Саша, это что такое? Кончилось кипяченое молоко!

Абрашка встает последним и не успокоится, пока кувшин с молоком не придвинут ему под нос. Тогда он снимает пальцами толстую коричневую пенку и, подмигнув нам, отправляет в рот.

Абрашка - первый в доме проказник.

– Мендель, что сегодня на обед?

Флегматичный Мендель принюхивается:

– Пахнет корицей!

– Пошли-ка посмотрим, что стоит на окне!

Оба брата страшные сластены. А Хая два раза в неделю, по вторникам и пятницам, вынимает из печи пухлые, щедро начиненные слоеные рулеты.

– Пусть немного остынут!
– Хая осторожно кладет их между рамами. От них идет горячий дух.

Из одного выполз и запекся мак - будто черные песчинки прилипли к маслянистому тесту. На другом, облитом глазурью, поблескивает сахарная льдинка. Этот прослоен творогом, тот - разопревшими тоненькими яблочными ломтиками, и из него сочится золотистый сироп.

Я не успеваю и глазом моргнуть, как все рулеты надрезаны. Подоконник усеян крошками. А мальчишки уже добрались до буфета - там на большой жестяной коробке, полной пузатых сухих печеньиц с корицей и изюмом, разложены посыпанные снежно-искристой пудрой воздушные пирожные.

Они хрустят на зубах, липнут к пальцам. И всех этих лакомств не хватает и на неделю.

– Не напасешься на вас!
– хватается за голову Хая, когда видит, как быстро опустошается широкий подоконник.
– Обжоры! Оставьте хоть что-нибудь и другим!

Тогда братья бегут на улицу купить рогаликов или посылают горничную в польскую кондитерскую за дюжиной пирожков. Да еще и ссорятся из-за них:

– Дай мне, а то пожалуюсь ребе! Скажу, что ты ешь трефное!

Иногда по утрам к нам присоединяется кто-нибудь из служащих магазина. Самовар на столе кипит все утро. Могут зайти и нищие старики, успевшие за несколько часов намять ноги. Заметят через кухонное окно самовар, стаканы, сахар, накрытый стол и остановятся, почесывая спину. Пока кто-нибудь один не осмелится попросить:

– Можно стаканчик чайку, Хая, а? Не откажите... С утра глотка воды во рту не было!

Лицо его морщится от жалости к себе.

– Мне-то что, пейте себе, сколько влезет! Одним бездельником больше, одним меньше...

Нищий подходит к столу, споласкивает стакан, наливает чаю.

– Эй, приятель, сколько стаканов выдул сегодня?
– поддевает его Абрашка.

Старый еврей смотрит на него поверх очков: шутит он или всерьез. Потом робко улыбается, чуть не роняет блюдце. И поскорей высасывает свой чай сквозь зажатый в зубах кусочек сахара. Старшие братья ругают Абрашку: