– Давай ее сюда, - сказал он.

Он передал мне свою винтовку и забрал девушку.

* * *

До хижины мы добирались добрых три часа, и к тому времени луна была уже полной и яркой. Я вел мустангов сзади, а мексиканка, которую, как я узнал, зовут Елена, ехала на лошади позади Матушки, ее руки едва обхватывали его массивную талию. Рыжеволосая девушка сидела лицом к Харту в седле, и он одной рукой обнимал ее за спину, прижимая к своей груди и придерживая одеяло, а другой рукой держал поводья.

Я оторвался от них, загнал мустангов в загон и изо всех сил погнал Сьюзи, чтобы догнать их у хижины. Матушка уже усадил Елену на шаткие ступеньки, и я увидел, как он протянул руку и осторожно снял девушку с лошади. Она вся истекла кровью. Рубашка и брюки Харта намокли и отливали чернотой.

Ее голова откинулась назад. Руки безвольно повисли. Лицо у нее было бледным, как мрамор, а глаза широко раскрытыми и пустыми. На губах и подбородке запеклась темная кровь.

– Похоже, это случилось довольно давно, - сказал Матушка.

– Так и есть.

– Ты должен был что-нибудь сказать.

– Да, - ответил Харт.
– Я попрощался.

Он спрыгнул с лошади, привязал ее и прошел в хижину мимо Елены, чьи глаза, казалось, обвиняли его лично в смерти девушки.

* * *

Это Матушка похоронил девушку, это Матушка промыл и перевязал раны Елены.

Харт и близко к ней не подходил.

Между этими двумя было что-то такое, как будто они знали друг друга в прошлом, хотя, когда я спросил его об этом, он только рассмеялся, и мне совсем не понравилось, как прозвучал его смех.

К тому времени как Матушка закончил с погребением, мы позаботились о лошадях, а Елена спала, завернутая в одеяла, но холодная и потная от лихорадки. Оставалось только гадать, переживет ли она эту ночь. Матушка вошел и положил лопату, а я протянул ему чашку кофе. Он подошел к Харту, который подбрасывал поленья в огонь.

– Кто-то поставил на ней клеймо, - сказал он.

– Я знаю. И на другой тоже.

– Что, черт возьми, ты об этом думаешь?

– Я не знаю, что об этом думать, Матушка.

– Я тоже. Впрочем, ее убило ножевое ранение. Это точно. Я осмотрел рану, она была очень глубокой. Удивительно, что бедняжке удалось продержаться так долго.

– Молодые стремятся жить.

Матушка отхлебнул горячего кофе и оглядел хижину.

– Где ты хочешь это сделать?

– Что именно?

– Где ты будешь спать?

– На полу. Оставим ей шкуры, огонь. Пусть попотеет. У нас достаточно одеял, - Матушка посмотрел на Елену. Он выглядел почти застенчивым.
– В моем доме никогда не было женщины, - сказал он.
– Никогда.

– У тебя и сейчас ее нет. У тебя есть мексиканка.

– Ты думаешь?

– А разве нет?

Матушка снова посмотрел на нее.

– Нет, Харт. Не могу сказать, что так думаю. Мне просто интересно. Она тебе случайно никого не напоминает?

Затем настала очередь Харта посмотреть на нее.

– Нет, - сказал он, - никого. Ни единой души.

Его голос был ровным и холодным, как никогда раньше. Я подумал, что ложь ему не идет.

* * *

Сначала я решил, что это тоскливый вой койотов разбудил меня ночью, но это было не так. Это была Елена, ее голос, койоты лишь обеспечивали подходящий аккомпанемент к тому странному грубому языку, на котором она говорила, который не был ни английским, ни испанским, а каким-то наречием, которого я никогда раньше не слышал и не хотел бы слышать. Яростный шепот, почти лишенное протяжных звучных гласных песнопение, которое вместо этого было представлено серией коротких прерывистых пауз между взрывными доминирующими согласными, щелкающими, шипящими и лающими, словно взятыми прямо из природы, из дикой местности, из джунглей, здесь, где никаких джунглей не было. Треск и скольжение ядовитых змей, гул пчелиного улья, тявканье койота, шелест листьев в густом воздухе, все это смешалось и повторялось снова и снова, пока она, обнаженная, стояла на коленях перед костром, раскачиваясь вперед и назад, пот струился по ее покрытой длинными шрамами спине. Она подбрасывала в огонь кусочки хвороста. Рядом с ней, прислоненное к поленьям, стояло маленькое распятие, сделанное из веток и перевязанное полосками ткани, возле распятия стояла жестяная тарелка с кукурузной мукой, еще одна - с кофейными зернами, и третья - с двумя разбитыми яйцами.

Она сделала набег на наши запасы бесшумно, как призрак.

В этом мерцающем свете можно было поверить, что она - дух, обретший плоть. Какой-то древний индейский демон, призывающий своих собратьев.

Со времен Кортеса прошло триста лет. Ацтеки, майя, тольтеки, мешика. Все исчезли. Или нет?

Я вспомнил дикость в ее глазах, когда мы впервые ее увидели. Интересно, что сейчас в этих глазах?

Она потянулась к тарелке с кукурузной мукой и бросила муку в огонь. В дыму я почувствовал запах кукурузного хлеба. Она начала дрожать. Отложив тарелку, она взяла кофейные зерна, сделала то же самое, и теперь я чувствовал запах утреннего кофе. Дрожь усилилась. Ее голова моталась из стороны в сторону. Качание перешло в движение вверх-вниз. Песнопение ускорилось. Она снова потянулась к тарелке.