Не обладая изысканным вкусом, Брюль, естественно, обожал разного рода роскошь, драгоценности, пышные одежды — все это доводилось до степени просто невероятной. Его расходы, только учтённые, достигали миллиона экю в год, а его господин видел в этом не более, чем отражение собственного своего величия. Привыкнув к этим тратам, фаворит свои желания считал своими правами — а вместе с ним его родственники, любимцы, подчинённые, шпионы, его любовницы и любовницы их всех; не удивительно, что вскоре щедрот монарха стало недоставать, и в дело пошли финансы Саксонии, верховным распорядителем которых был Брюль. Правда, исключительная пышность придворных трапез, охот и спектаклей при Августе III, а также его потрясающие траты на бриллианты и на картины долгое время служили министру удобным оправданием пустоты королевской казны.

Но истина всё же открылась. Стало известно, что хотя средства на содержание армии не были урезаны в пользу короля, армия не получила жалованья, и отец Лигеритц, духовник короля, рискнул сообщить ему об этом. Брюль представил расписки за последние выплаты, ничего не сообщая о предыдущих, и постарался поскорее отделаться от духовника, а тот не в силах был тягаться с графом перед лицом монарха, которому лень было разбираться в чём-либо, отыскивать нового министра, отдавать приказания не одному кому-то, а нескольким лицам — к ним, к тому же, надо было заново привыкать...

Последовавшие затем два прусских вторжения, имевшие для Саксонии поистине печальные последствия, дали Брюлю возможность списать на них все растраты беспорядочного своего правления. Король перестал внимать любой жалобе на фаворита, любому обвинению его в чём бы то ни было, и Брюль, уже через несколько лет после падения Сулковского, единолично влиял на позицию монарха как в польских, так и в саксонских делах. Многочисленные информаторы и шпионы, щедро им оплачиваемые, давали графу возможность быть в курсе не только всего, что касалось особы монарха, и даже того, чем был занят король в любое время дня, но и каких угодно замыслов, пусть направленных только лично против Брюля. В остальном же, поскольку он не мечтал о подлинной славе, и не знавал её, поскольку сохранять своё место и, благодаря преимуществам с ним связанным, удовлетворять свои прихоти было его единственной целью, и все его способности были направлены исключительно на это, Брюль не был ни особенно хорош, ни велик или жесток, но — развращён, посредственен, а порой ничтожен. Правление его господина несёт на себе оттенок его характера, что немало повредило характеру всей нации.

Проведя примерно год рядом с дядей-подканцлером, я имел полную возможность убедиться, что многое, и в малом, и в большом, зиждется на незаслуженных репутациях. Политическое воспитание, которое, как предполагалось, я должен был получить в этом доме, почти ничего не стоило. Я в жизни так не бездельничал; дядя не давал мне никаких поручений и лишь изредка осведомлялся у своего первого секретаря, не просил ли я какого-либо дела. Я мог предаваться чему угодно — никто не заметил бы этого; дядя же полагал, что воспитывает меня, сообщая мне, время от времени, прописные истины. Единственным реально полезным, что я извлёк за время своего обучения, было умение разбираться в связях и взаимозависимостях, способствовавших дядиной популярности, особенно в Литве. И я подумал, признаться, что когда родители, заботясь о воспитании своих детей, отправляют их куда-нибудь далеко, пусть к людям, о которых они самого высокого мнения, они должны непременно давать детям задание — что читать, над чем работать, делать выписки, анализы, заметки и пр. — и проверять потом, как задание выполнено, чтобы предохранить детей хотя бы от праздности и приучить их трудиться, если, конечно, родителям не известно достоверно, что всё это делает тот, кому они доверили своих детей.

Но вот однажды меня послали на учреждение очередного трибунала в Петркове — и совершенно новое действо развернулось предо мной.

Чтобы пояснить, что именно тогда произошло, необходимо рассказать, чем должно было быть и чем стало на самом деле ежегодное учреждение — его называли также «Возрождением» — наших трибуналов, и почему моя семья в том году приняла в этом участие.

С тех пор, как король Стефан Баторий [18] основал независимый суд, называвшийся у нас попросту трибуналом, а в 1726 году в положение о трибунале были внесены некоторые изменения, все провинции короны были обязаны избирать двоих или троих представителей каждая, с тем, чтобы они собирались в Петркове и составляли все вместе трибунал — высшую инстанцию для всех судов королевства на год. Прежде чем занять, однако, свои места в городской ратуше, депутаты должны были подтвердить законность своего избрания перед должностными лицами, коими являлись судья и нотариус провинции, а если они отсутствовали — петрковский градоначальник или чины его юридической службы.

Законность же избрания депутатов обеспечивалась единогласием всех, присутствовавших на сеймике той или иной провинции и обладавших правом голоса; для того, чтобы опротестовать выборы и помешать приведению претендента к присяге (разрешение присягать давали упомянутые официальные лица, убедившись в том, что избрание было проведено надлежащим образом), достаточно было составить и заверить на сеймике, выдвинувшем оспариваемого кандидата, протест — его называли манифестом, — где было бы сказано, что такие-то и такие-то дворяне данной провинции открыто протестовали на сеймике против избрания депутатом такого-то. Подставить выборам ножку можно было, кроме того, и вручив тем же должностным лицам документ, порочащий претендента, например, приговор, заочно вынесенный ему каким-либо судом королевства ещё до выборов его депутатом...

От должностных лиц целиком зависело, какое суждение вынести. Они могли допустить Н. Н. к присяге, могли отклонить его кандидатуру, могли отложить принесение присяги, дав возможность коллегам Н. Н., чьи полномочия были уже признаны, обсудить его кандидатуру и вынести решение.

Таков был законный порядок; его можно было, однако, и обойти.

Любой житель Польши, если ему предстоял процесс в трибунале или он желал стать человеком влиятельным, стремился к тому, чтобы большинство коллегии депутатов составляли его друзья. С этой целью он делал всё возможное, чтобы на сеймах, где он пользовался влиянием, выбирали тех, на кого он мог твёрдо рассчитывать; одновременно он старался помешать избранию кандидатов, у которых он не пользовался доверием. А если принять во внимание, что единогласие на сеймах могло быть легко нарушено одним-единственным манифестом, то нередко случалось, что когда все собирались в Петркове, не набиралось и семи светских депутатов, против которых не было выдвинуто законно оформленных возражений. Поскольку же «семь» было минимальным числом членов коллегии, обеспечивавшим её функционирование, и королевство рисковало остаться вовсе без трибунала, то, чтобы избежать такого бедствия, должностным лицам, а также дворянам разных рангов, собиравшимся в Петркове на учреждение нового трибунала, ничего не оставалось, кроме как настойчиво требовать от тех, кто привозил с собой манифесты и оговоры, направленные против различных претендентов, отозвать свои жалобы.

Всё это было в рамках закона. Но как только официальные лица приступали к утверждению или исключению депутатов, руководствуясь, в обход документов, личными симпатиями и антипатиями, заинтересованные стороны, в свою очередь, прибегали к подкупу, добиваясь нужного им решения. Столкнувшись же с неподкупностью или предубеждением, мятежные господа прибегали и к иным методам.

Было установлено, что церемония утверждения должна была происходить в первый понедельник октября в кафедральном соборе в Петркове, после мессы, у специального стола, за которым старшее должностное лицо зачитывало депутатам судебную присягу — после того, как на стол были положены свидетельства об избрании, манифесты, компрометирующие документы и прочие материалы. Стол этот, таким образом, ещё до начала церемонии, становился местом, к которому стремились подобраться как можно ближе те, кто имел что предъявить. В свою очередь, разного рода подручные, выполняя волю своих хозяев, были заинтересованы в том, чтобы, пропустив к столу одних, оттереть в сторону других, ибо что не было предъявлено в назначенный день — теряло свою силу. Сперва в ход шли разные уловки, но уже вскоре они сменялись беспорядочной толкотнёй — многочисленные присутствующие пытались первыми занять удобную позицию, чтобы помешать своим землякам приблизиться к столу, отпихнуть их, вырвать из рук документы... И с той поры, как численность и сила стали определять, куда склонятся чаши весов правосудия, возникли справедливые опасения, что последнее слово всегда будет оставаться за армейскими начальниками; не случайно, в 1717 году в присягу генералов была включена специальная статья, требовавшая «... ни в коем случае не употреблять для этой цели солдат».