В 1749 году, о котором идёт речь, партия Потоцких, желая обойти это запрещение, уже в августе распустила слух, что банда некоего Пеншержевского разоряет окрестности Петркова. Никакого Пеншержевского не существовало, равно, как и его банды, но старому генералу Потоцкому эти привидения пригодились для того, чтобы приказать воеводе Смоленска Сапеге собрать отряд и выступить против нарушителей спокойствия. Выполняя приказ, Сапега, отлично знавший подлинные намерения Потоцкого, явился в Петрков в сопровождении отряда, изображавшего его личный конвой.

Подоплёкой этого послужило желание одного из Потоцких, племянника генерала, пройти в депутаты трибунала от сейма в Больске, кастелян которого (из семейства Липских) лично явился в Петрков, чтобы засвидетельствовать неправомерность якобы состоявшегося избрания. Потоцкий жаждал стать маршалком трибунала, чтобы пересматривать, опираясь на свой авторитет и своё влияние на будущих коллег, судебные акты, проходившие через трибуналы предшествующих лет, а также вынести благоприятное для Брюля постановление о том, что граф, по прямой линии, происходит из старинной польской семьи, жившей некогда в королевстве, и принадлежащей к той её ветви, что покинула Польшу более двух веков назад. И ещё Потоцкий предполагал возобновить процесс против моего старшего брата, обер-камергера, имевшего несчастье убить в 1744 году на дуэли графа Тарло, воеводу Люблинского. Потоцкими руководило всё то же старинное соперничество генерала с моим отцом, непосредственным же стимулом служила ревность к влиянию, которым пользовалась в это время при дворе моя семья. Потоцкие надеялись свести с нами счёты при помощи графа Брюля и особо уязвить соперников, расправившись с братом.

Легко понять, что естественная потребность защищаться побудила мою семью сделать всё возможное, чтобы помешать Потоцкому пройти в трибунал, тем более, что незаконность его избрания не вызывала сомнений. К сожалению, в том году законно избранными оказались всего пятеро, а Потоцкие соглашались устранить препятствия, мешавшие включить в число депутатов ещё двоих и достичь таким образом необходимой квоты, лишь при условии, что не будет возражений против кандидата из их семьи.

Бессмысленная торговля продолжалась до полудня 6 октября. Время мессы закончилось, оставалось лишь несколько часов до захода солнца, обозначавшего, согласно закона, конец присутствия в этот день, и обе партии собрались около часа пополудни в соборе, не столько надеясь на соглашение, сколько в ожидании схватки.

Чтобы нас не объявили зачинщиками, мы рекомендовали дворянам, державшим нашу сторону, не обнажать первыми сабли и никого не задевать, пока не ранят кого-нибудь из наших. Нас поддерживало более тысячи дворян; наших противников — немного меньше, но неравенство это полностью компенсировалось наличием в их рядах военных. Воевода Смоленска вступил в собор, предшествуемый целой ватагой конвойных, с покрытой головой и рукой на рукояти сабли — его кузен Сапега, принадлежавший к нашему лагерю, тщетно пытался указать ему на незаконность и неприличие его поведения. Несколько сот драгун и солдат других частей, подчинённых генералу Потоцкому, были по приказу воеводы Смоленска и старосты Освенцима Малаховского выстроены возле собора и готовы по первому зову туда ворваться.

Обер-камергер, мой брат, уселся на первой молитвенной скамье между старостами из Тломача и из Освенцима — ниже станет понятно, для чего он это сделал. Один из наших друзей по имени Глинка обратился к собравшейся публике и заявил во всеуслышание, что он поражён и скандализирован тем, что воинские части, в нарушение закона 1717 года, принимают столь необычным образом участие в возрождении трибунала. Староста Освенцима промямлил что-то в ответ — то был лишь набор слов, ибо факты свидетельствовали против говорившего.

Некоторое время спустя, несколько дворян, наскучив ждать начала церемонии, отправились в ризницу, чтобы разыскать стол, у которого депутаты должны были приносить присягу. Появление этого привычного объекта ежегодного внимания публики, вызвало всеобщее стремление приблизиться к нему, хотя руководство обеих сторон приказа ещё не отдавало. Поднявшийся шум дезориентировал командира конвойных воеводы Смоленска. Он подал сигнал, высоко подняв свою шапку, и конвойные, с саблями наголо, тут же ринулись вперёд. Многие дворяне нашей партии, не имея какого-либо заранее обусловленного пароля или условного знака, не слыша приказа сражаться, не зная своих сил, тут же покинули собор.

Некто Чарнецкий, головорез, креатура Потоцких, решил, что настал момент выполнить то, что было ему поручено. С саблей в руке, он подошёл вплотную к обер-камергеру и бросил ему в лицо:

— Вы убили воеводу Люблина, вы хотите помешать пану Потоцкому стать маршалком трибунала, вы претендуете тут на главную роль — сейчас мы вам покажем, кто здесь хозяин!

Нечто в том же роде выкрикнул Коморовский, шталмейстер супруги кастеляна Каминского (и сестры старосты Тломача), находившийся в нескольких шагах от обер-камергера, а его брат, артиллерийский офицер, перешагнув через несколько скамей, очутился непосредственно за спиной у обер-камергера — с наполовину вынутой уже из ножен саблей.

На это обратил внимание случайно обернувшийся Годский, церемониймейстер двора, не принадлежавший ни к одной из враждующих партий, и с негодованием спросил офицера, с какой целью занял он такую позицию? Коморовский смущённо ответил, что хотел защититься.

— Тогда вам следовало оставаться там, где вы были раньше! — отрезал Годский, заставил офицера вложить саблю в ножны и оттолкнул его назад.

В этот момент мой брат взял одного из своих соседей за правую руку, другого за левую, положил их ладони на карманы своего кафтана, и сказал: