Через Пресбург я проехал в Вену, где нашёл сэра Вильямса, присланного туда своим двором с особым поручением, а также графа Флемминга, только что назначенного Августом III саксонским послом в Австрии. Их общество, их внимание и дружеское расположение помогли мне воспринять Вену совсем иначе, чем в первый раз. Мне посчастливилось также обнаружить в Вене, в качестве русского посла, того самого графа Кайзерлинга, что был так тепло принят у нас.

Граф общался преимущественно с учёными, напичканными латынью, был завзятым домоседом, почти не показывался при дворе, а с министрами беседовал исключительно в тех случаях, когда оказывалось необходимым его личное вмешательство. Такое поведение, доставившее ему в Вене славу чудака, погрязшего в книгах и запустившего дела, было на самом деле не более, чем маскировкой неусыпного внимания графа к тому, чтобы как можно успешнее организовать тайный шпионаж.

Кайзерлинга, Флемминга и Вильямса я видел в Вене, на этот раз, чаще всего. Вильямс перенёс там тяжёлую болезнь — мои усердные и непрестанные о нём заботы дали ему лишний повод к тому, чтобы дружески ко мне относиться.

Одно весьма значительное событие занимало тогда Вену, а также связанные с нею в той или иной степени другие столицы: граф Кауниц, отозванный с поста австрийского посла во Франции, только что занял место канцлера, иначе говоря, руководителя департамента иностранных дел. Характеристики нового канцлера — как водится, хорошие и дурные, прогнозы, связанные с его назначением, слышанные мною из тысяч уст, были весьма поучительны и немало меня развлекали.

Большинство австрийцев старого закала, воспитанные в ненависти ко всему французскому, оплакивали судьбу государства, отданного теперь, по их мнению, новым нравам и принципам, под начало министра, казавшегося венцам типичным французом — по своему языку, манерам, вкусам... С другой стороны, способность Марии-Терезии оценить господина Кауница по достоинству, и то, что она предложила ему такой пост — по собственному побуждению, вопреки голосам, его критиковавшим, — рассматривалась как важная черта характера государыни и всего её правления.

Императрица, действительно, постоянно поддерживала графа, в то время, как сам Кауниц, вроде бы, отнюдь не стремился ни позаботиться о том, чтобы завоевать расположение себе равных, ни упрочить благоволение своей государыни-святоши с помощью каких-либо лицемерных манёвров. Несколько раз пыталась она дать графу ощутить своё неодобрение тем, что он содержал актрис, а Кауниц неизменно отвечал:

— Я ответственен перед императрицей за своё поведение в качестве её министра, её подданного, но ни в каком ином. Если моя госпожа недовольна моими услугами, я с радостью сдам дела и уеду жить в моё графство Риттберг...

Много раз позволял себе он нарушать придворный этикет, и говорил офицерам, упрекавшим его в этом:

— Куда не смеет войти моя муфта, перестаю входить и я сам...

Родись я подданным, которому предложили бы выбрать себе суверена среди всех ныне живущих монархов, моей королевой стала бы Мария-Терезия. Она великолепна. При восшествии на престол, она нашла войска государства и его финансы в расстроенном состоянии. Вынужденная вести три войны и почти всегда неудачно, она не только полностью выправила положение, но подняла уровень и армии, и финансов выше, чем это сумел сделать кто-либо из её предшественников — и её подданные вовсе не были притом обездолены. Почти все общественные здания в Вене и почти все дороги страны построены или перестроены за время её царствования и, тем не менее, она богата и охотно доказывает это, одаривая и щедро, и часто. Она набожна и у неё никогда не замечалось слабостей, противоречащих этим её принципам, и всё же она, будучи человеком широких взглядов и сострадательным, ограничила узурпаторов-церковнослужителей и улучшила воспитание и образование молодёжи во всех своих землях. Политика её была несколько прямолинейной, но без фальши, по крайней мере, до сих пор [23] ; она никогда не вела другой войны, кроме как оборонительной. Может быть поэтому ей выпало на долю счастье быть любимой своими подданными. Тридцать лет её правления прошли без какого-либо широко известного случая искажения правосудия...

Да не будет столь прекрасный пример никогда предан забвению, и да сохранится он, как образец для подражания потомства! И да не будет моя родина никогда иметь основания сожалеть о хрупкости человеческих добродетелей.

Несколько дней спустя после того, как граф Кауниц вступил в должность, я покинул Вену и отправился взглянуть на лагерь саксонской армии под Дрезденом.

Похоже, граф Брюль хотел дать всем желающим возможность убедиться в том, что саксонская армия существует и что она не так уж и дурна. Это нужно было ему, во-первых, чтобы завоевать доверие австрийцев и англичан — оно могло привести к союзу и поддержке в случае осложнений с королём Пруссии; во вторых же, чтобы добиться субсидий, поскольку англичане считали необходимым даже в мирное время содержать войска в Германии, так же, как Август III размещал в имениях короны четыре драгунских полка, нарушая тем самым соглашение, по которому он не имел права держать в Польше более 1200 солдат.

В лагере под Дрезденом, в Ибикау, длившемся три недели, их находилось четырнадцать тысяч. Король проявлял к лагерю немалый интерес, беспокоивший как будто Брюля тем более, что начальство над лагерем давало фельдмаршалу Саксонии Рутковскому [24] , побочному брату короля, право ежедневно являться к монарху за распоряжениями; разумеется, как только лагерь был распущен, Брюль постарался изолировать короля ещё тщательнее, чем обычно.

Я редко бывал в лагере, поскольку вскоре после прибытия в Дрезден подцепил перемежающуюся лихорадку. В дни, когда мне бывало получше, я выходил, и однажды вечером, находясь в опере, стоял, облокотившись на отделявшие оркестр от зала перила, меж двух молодых представителей дома Лихтенштейнов, в числе других иностранцев приехавших поглазеть на лагерь. Ни с того, ни с сего, эти господа стали нарочно теснить меня, делая вид, что им необходимо что-то сообщить друг другу по секрету. Пришлось заметить старшему, что он толкнул меня. Он ответил:

— Вы мне наскучили.

Всё это происходило в двух шагах от короля, обычно смотревшего спектакли из своей маленькой ложи, к тому же я ждал назавтра очередного приступа. Я ничего не ответил, но на другой день, после того, как приступ закончился, я пошёл вечером на приём к графу Брюлю специально для того, чтобы заявить Лихтенштейну:

— Вы сказали вчера, что я вам наскучил. Я не прочь развлечь вас завтра утром, в девять часов, позади большого сада.

Он ответил:

— Отлично, я там буду.