Соседи не спрашивают, где я взяла деньги на стройку, за что я им очень благодарна.

Дни идут за днями, я занимаюсь мелкими столярными работами. Конечно, можно было купить все необходимое на золото, доставшееся мне в горах Суеверия, но это слишком рискованно. Не хочу, чтобы люди начали судачить и задавать вопросы, чтобы пошли слухи. Иначе меня выследят, как выследили па. Поэтому я сама мастерю кухонный стол, навешиваю несколько полок, сколачиваю новую раму для кровати. Мои изделия далеки от совершенства, но свое предназначение выполняют, и этого достаточно. Кое-что даже не пришлось заменять. Каменная печка гордо стоит на прежнем месте, да и чайнику ничего не сделалось.

Джо привозит лишний матрас, который валялся у них с тех пор, как его старшая дочка вышла замуж и уехала из дома, а еще целый сундук постельного белья и даже одеяло и немного одежды. Но и на этом не останавливается, а помогает мне оформить собственность на землю. Па оставил по завещанию сто сорок акров, но я, будучи незамужней, по закону не имею права лично владеть участком. Мы указываем Джо вторым собственником, и хотя после подписания бумаг он становится фактическим владельцем моей земли, он клянется никогда ее не продавать.

— Пока мы, Бентоны, будем твоими соседями, участок, что застолбил для тебя па, по праву принадлежит тебе. А когда выйдешь замуж, я сразу же продам тебе его обратно за один пенни.

Я столько раз говорю «спасибо», что под конец чувствую себя попугаем, повторяющим одно и то же.

Когда месяц спустя дочь коммерсанта из Прескотта выходит замуж, я вместе с Бентонами еду на свадьбу. Ожидаются танцы и веселье, и я решаю, что имею право развлечься. Надеваю платье — одно из тех, которые отдал мне Джо. Непривычно снова чувствовать, как ребра сдавливает корсет, а вокруг ног колышется юбка. Правда, я так и не забрала волосы кверху, как раньше. Распущенные пряди по-прежнему не достают даже до плеч.

Я пью чай с сахаром. Притоптываю ногой в такт музыке. Моррис приглашает меня танцевать.

На нем приталенный пиджак и галстук-бабочка — настоящий франт, не то что за прилавком «Голдуотерса», — и от него пахнет табачным дымом. А еще горным воздухом и пряностями. Эти запахи напоминают мне о Джесси.

— Ты подстриглась, — говорит Моррис, когда мелодия заканчивается.

— Ага.

— Мне нравится. Тебе идет.

Я улыбаюсь. Моррис заливается румянцем. Почему-то именно в этот момент я понимаю, что у меня все наладится. Даже если обида никогда не пройдет до конца, даже если мое сердце будет вечно тосковать по упрямому ковбою с прищуренными глазами, я справлюсь. Наверняка справлюсь.

В последующие дни я, как могу, обрабатываю поле, и мне удается спасти большую часть урожая. Я сажаю цветы на могиле па и возле крыльца. Погода начинает портиться, сумерки опускаются все раньше, принося облегчение после изнуряющей жары. В очередной день рождения па я пеку пирог и объедаюсь им, пока не начинает болеть живот.

Почти все золото с гор Суеверия я закапываю под мескитовым деревом и только небольшую часть храню в кожаном кисете па, который держу под матрасом в жестяной коробке для бутербродов. Там же лежат мои документы, договор на участок и фотография, где мы вместе с отцом и матерью. Поначалу, вернувшись домой, я хотела оторвать часть с ма. Теперь я рада, что удержалась. Эта фотография — единственное, что осталось целым в моей жизни.

Проходит некоторое время, и я наконец начинаю спать спокойно, не вскидываясь по нескольку раз за ночь, хотя кольт всегда кладу рядом.

Лето незаметно сменяется осенью, и в одно слишком холодное для начала октября утро я смотрю в окно и вижу на дороге одинокого всадника. Он останавливается у ручья, дает лошади напиться и сворачивает на мой участок.

Я беру ружье и выхожу на крыльцо.

Всадник приближается, хотя не особенно спешит. Он лениво раскачивается в седле, правя одними бедрами и почти не налегая на стремена. Первым делом мне удается разглядеть вороную масть его коня. А потом я вижу, как ветер треплет платок винного цвета, повязанный на шее седока.

Я отставляю ружье в сторону и бросаюсь навстречу.

Он натягивает поводья за несколько шагов до меня и спрыгивает с Бунтаря.

— Кэти. — Он приподнимает шляпу и окидывает прищуренным взглядом все, что видит вокруг: мою фигуру от кончиков ботинок до макушки, сарай, поле, дом, белеющий свежими, еще не потемневшими от смены времен года досками. — Я думал, он сгорел, — говорит он, кивая на дом у меня за спиной.

— Я отстроила его заново. После всех этих безрассудных погонь по горам Суеверия у меня осело кое-какое золотишко.

— Надо было мне приехать и помочь тебе.

— Да. Надо было, — резко отвечаю я, потому что все еще злюсь.

— Меня задержали. Пришлось перегонять скот в Лос-Анджелес. Бенни был в ярости, кричал, что за мной должок. Перегон выдался долгим и трудным, сплошь по пустыне, в города мы почти не заезжали. Я бы написал, но не знал, вернулась ли ты в Прескотт. Пришлось расспрашивать о тебе в городе, чтобы найти сюда дорогу. — Он чешет заросшую щетиной щеку, и я проглатываю вертящееся на языке замечание, что уж письмо-то он мог бы попытаться отправить. — Ты не думай, я не ищу отговорок, просто объясняю, почему не писал, — добавляет он.