— Я мечтаю о диване, — заявила она с абсолютно серьёзным видом.

Саша моргнул, явно не ожидая такого ответа. — О диване?

— Да, — кивнула она с нажимом. — Об огромном, плюшевом, бессовестно дорогом диване. Чтобы на нём можно было спать, есть, рисовать, смотреть глупые фильмы и прятаться от мира. Это не просто диван, Саша, это целая крепость. Моя личная крепость уюта, которую никто не посмеет штурмовать с непрошеными советами.

Он смотрел на неё, пытаясь понять, шутит она или нет, а потом рассмеялся.

— То есть, твоя главная мечта после всего, через что ты прошла, предмет мебели?

— Это не предмет мебели, это состояние души! — с жаром возразила она, входя в раж. — А ещё я мечтаю, чтобы в холодильнике всегда был тот самый сыр, который стоит как крыло самолёта, и чтобы он никогда не заканчивался. И чтобы никто не говорил мне, что от него пахнет «старыми носками»… Но…если честно? Я мечтаю никогда в жизни больше не носить бейджик с моим именем, — заявила она с абсолютно серьёзным видом.

Саша моргнул, явно не ожидая такого ответа. — Бейджик? У тебя была работа с бейджиком?

— Хуже, — она театрально закатила глаза. — Я была консультантом в магазине косметики. Летом, на каникулах после первого курса. Мне приходилось с натянутой улыбкой говорить очень взрослым и серьёзным женщинам, что этот перламутровый-лиловый оттенок теней им «невероятно идёт», даже если они становились похожи на павлина после драки. Это был мой актёрский дебют.

Он смотрел на неё, пытаясь представить эту картину, а потом расхохотался.

— Не верю. Ты? Продавала лиловые тени?

— И убеждала, что крем от морщин за сто долларов действительно работает! — с жаром добавила она. — А у тебя что? Не говори, что ты сразу родился с серебряной ложкой во рту и бизнес-планом собственного ресторана.

— Хуже, — сказал он, и его лицо приняло такое страдальческое выражение, что она приготовилась услышать что-то страшное. — Я был ростовой куклой. Огромным хот-догом. Раздавал листовки у закусочной на окраине города.

Марина замерла. Секунду она смотрела на него, а потом её прорвало. Она расхохоталась так громко и заразительно, что несколько прохожих обернулись на них с улыбкой. Она смеялась, утирая выступившие слёзы, и не могла остановиться, представляя этого высокого, уверенного в себе мужчину в костюме сосиски в булке.

— Хот-дог?! Ты?! Нет, серьёзно? — выдохнула она, пытаясь отдышаться.

— Да. Отец решил, что мне нужно «узнать цену деньгам», отобрал карманные расходы и сказал идти работать. Я назло ему пошёл на самую дурацкую работу, которую нашёл. Он думал, я сдамся через день. А я продержался месяц. Правда, съел за этот месяц столько бесплатных хот-догов, что до сих пор смотреть на них не могу.

Она снова прыснула со смеху, запрокинув голову. И в этот момент, в свете уличных фонарей, с влажными от смеха ресницами и раскрасневшимися щеками, она была такой настоящей, такой живой и свободной. Саша молча смотрел на неё. Он не смеялся вместе с ней. Он просто смотрел, и улыбка медленно сползала с его лица, уступая место какому-то новому, глубокому и серьёзному выражению. Он понял с оглушительной ясностью, что этот смех — самый дорогой и важный звук, который он когда-либо слышал. Он понял, что хочет слышать его всегда.

Он дождался, пока волна её смеха немного утихнет, и, не отпуская её руки, тихо, но отчётливо произнёс, перекрывая шум города:

— Марин, выходи за меня замуж.

Смех оборвался на полуслове. Она замерла, её глаза, всё ещё влажные от веселья, уставились на него в полном недоумении. Она моргнула, потом ещё раз, будто пытаясь стряхнуть наваждение.

— Саша, это уже не смешно, — пробормотала она, пытаясь улыбнуться, но улыбка вышла растерянной. — Я сейчас лопну от смеха, правда. Хватит.

— Я серьёзно, — сказал он, чуть крепче сжав её руку, словно боясь, что она сейчас развернётся и убежит.

Она ожидала, что он рассмеётся в ответ, что вся эта неловкая серьёзность развеется, как дым. Но он не улыбнулся. Он только крепче сжал её ладонь, не давая вырваться, и его взгляд стал ещё глубже, ещё настойчивее. В нём не было ни капли игры.

— Я не шучу, Марин. Ни одной секунды, — сказал он тихо, и его голос, лишённый привычной иронии, прозвучал в ночной тишине оглушительно громко. — Я смотрю, как ты смеёшься, вот так, по-настоящему, и понимаю, что мы потеряли два года. Два года, пока мы могли вот так стоять на улице и спорить о всякой ерунде. Мы прошли через весь этот ад, через семью, через твои страхи, через дурацкое молчание. Я больше не хочу терять ни секунды.

Он сделал шаг ближе, и теперь между ними почти не осталось расстояния. Их дыхание смешивалось в прохладном воздухе.

— Я хочу просыпаться и видеть, как ты злишься, что я снова не так заварил чай. Хочу приносить тебе чизкейки на работу, когда ты снова забудешь пообедать. Хочу спорить с тобой о диванах и сыре до самой старости. Я хочу всю эту твою «крепость уюта», Марин. Но я хочу быть в ней вместе с тобой.

Его слова были такими простыми, такими настоящими. Он говорил не о вечной любви и звёздах с неба. Говорил обо всём том, что и делало их ими. Слёзы снова навернулись ей на глаза, но на этот раз это были слёзы не горя, а какого-то ошеломляющего, невозможного счастья. Она всё ещё смотрела на него, не в силах поверить, и рассмеялась сквозь подступившие слёзы.