В выпуклом кругозоре вмещалась целая корзина с серыми яйцами, оказавшимися на поверку бритыми черепами. Одно из «яиц», с сиреневой штамповкой птицефабрики, весьма похожей на руническую свастику, вдруг опрокинулось, и в линзе окуляра гротескно расплылся нос со сведёнными где-то в дали переносицы глазами.

– А ты выйди, зверёк, убедись, – оскалились в объективе крупные, но выщербленные в боях, зубы.

Ильич отпрянул, недовольно морщась.

– Или мне кажется, или это не самые русские люди из всех возможных.

– Внучата Гитлера?

– Скорее страшный сон Николая Второго, – хмыкнул Кононов. – Они ж, кажется, с его иконами теперь инородцев бить ходят?

– Вот блин. – Арсений скривился, будто раскусил лимон. – И много их там? Этих «русских людей»?

– До… горизонта, – хмыкнул Владимир Ильич, заключив горизонт окуляра большим и указательным пальцем.

– Времени нет, – категорически замотал головой Точилин, но при этом в глазах его сверкнули хищные огоньки. – Надо уходить.

– Придётся его выдать, – печально вздохнул Кононов, наведя кольцо из пальцев на попятившегося кавказца, но при этом вздох его почему-то закончился плотоядным облизыванием.

Мамука, ворочая туда и сюда головой, ревниво следил за дискуссией оперов, и при этом всё большая и большая бледность пробивалась сквозь его природную смуглость. Когда лейтенант Кононов, зачем-то надев обрезанные кожаные перчатки, взялся за колесо герметического замка, Мамука окончательно запаниковал:

– Э-э… Мужики, слушай, куда вам спешить, а? Не надо открывать, да? – засуетился бедный горец, прибежав обратно из темноты. – Посидим, шашлычок-машлычок, туда-сюда, правда, консервированный, но я греть буду…

– Оба-на?! – с удивлением обернулся от бронированной двери Ильич. – А откуда опять акцент?

– Сам не знаю. Как их вижу – как назло, сразу начинаю, – нервно забормотал Мамука, косо нахлобучивая на бритый череп свои ненатуральные библейские патлы. – От страха или, наоборот, из национальной гордости?

– Давай лучше из гордости, – подмигнул ему Арсений, зачем-то стягивая одной рукой чёрный длиннющий шарф и пытаясь затолкать его в карман реглана. – А ещё лучше из жизнелюбия. Глядишь, продержишься, пока патруль не приедет.

– Мы вызовем, – искренне пообещал-поддакнул Ильич.

– Ага… – нервно икнул Мамука. – Когда они на такое приезжали?

– Ну, приедут не приедут, – развёл руками Арсений. – А нам некогда, работать надо. Открывай, – кивнул он к Ильичу.

В бомбоубежище, словно в средневековую крепость, «славянские витязи» отчего-то вломились немецкой «свиньей». В двери бомбоубежища они прогрохотали армейскими ботинками, будто копытами тевтонских коней, и клин их угрожающе нацелился на тщедушную фигурку в глубине склада. Звякнули цепи, сверкнули шипы, запахло резиной.

Хотя к чему бы такой ажиотаж? Бедному Мамуке и так впору было испепелиться в святом пламени их праведного гнева, – столь горящими были взоры исподлобья неандертальских лбов: «Вот, мол, он – чёрный Эгрегор, терзающий нашу светлую Навну! Вот из-за кого мы не можем никак протрезветь и начать работать!»

Даже Ильич, глядя на это угрюмо-светлое воинство, наложил на себя неловкое крестное знамение.

– Чего будем делать? – шепнул он Точилину, также отжатому к стене. (Пара гоблинов мимоходом обнюхала их на предмет родства крови и оттеснила в чёрную тень, – «на сторону света».) – Если узнают, что мы менты, зачислят в евреи, – напомнил Ильич.

Ничего не отвечая, Арсений увязался вслед за «рыцарской свиньей». И, как только раздался первый поощрительный вопль: «Гаси чернозадых!» – почему-то во множественном числе, хоть предмет их преступной страсти был одинёшенек, – Арсений встрепенулся. Чуть подскочив на месте, он влепил такого пинка в один из кожаных задов заднего ряда, что встряска волной передалась к изголовью «свиньи». Та даже недоуменно хрюкнула, подалась и с трудом, будто толкаясь самоё в себе, развернулась.

– Чё за?!. – невнятно промычал щербатый предводитель.

– Центральное РУВД! – провозгласил Арсений, воздев над головой красную книжечку. – Предупреждаю… – О чём он там её предупреждал, «рыцарская свинья» вслушиваться не стала. Несколько секунд она посовещалась хрюкающим ропотом, опять-таки сама в себе, и удар в глаз оборвал декларацию старшего оперуполномоченного: – В случае… Будете задержаны…

– Гаси ментов! – вскинулся над «свиньей» новый лозунг. Завязалась кровавая битва… Но после первой же пары выстрелов в ходе сражения «свинья» утратила гордое звание «рыцарской». Растерянно замерла и даже звучно пукнула где-то в тылу.