Это началось недавно – детские попытки спрятать свою беспомощность за громкими словами: послание, откровение, видение. Герман ленился, жалел себя. Раньше он такого не позволял.

Она покачала головой.

– Почему нельзя просто придумать то, что они ждут?

– Пытался. – Герман развел руками. – Но, кажется, я выбился из формата.

– А мне кажется, тебе надо просто отдохнуть.

– Серьезно?

– Да. Отдохнуть и посмотреть на все со стороны. Может быть, ты не тем занимаешься.

Герман посмотрел на нее со злостью:

– Чем же мне заниматься? – Катрин пожала плечами. – Понятно. – Он шумно выдохнул, прикрыл глаза. – Что у тебя?

– Все нормально, бегаю, как савраска.

Подвинул ей бокал. Катрин бросила взгляд в комнату, где валялилсь книги, одежда и провода.

– Надо бы тут прибраться.

– Да.

Махнула «Ламбруску», как водку. Посидели, подождали.

– Какая-то ловушка, – снова начал он. – Бог говорит со мной, а я не слышу. Я был создан не для этого… – Катрин незаметно поежилась. – Мне было откровение, – продолжал Герман тем же странным голосом, и жена заметила, что веки у него покраснели. – Думал о скрипте, а почувствовал, что меня куда-то утягивает. Скрипт я тоже написал, конечно.

– Ты курил наркотики?

– Нет.

Она протянула руку пощупать лоб, но он дернулся назад.

– Хватит. – Герман поморщился, наконец не скрывая раздражения. – Тебе на все плевать. Я же рассказываю…

Теперь она задала себе вопрос – почему с французом не пошло дальше петинга? Что ее сдерживало?

Муж всегда говорил, что не хочет ее к себе привязывать, ему, мол, нужно личное пространство для творчества. После 15 лет совместной жизни Катрин прочитала эсэмэски от Нади в его телефоне – что делать, надо понимать, на каком свете находишься. Герман все грозился написать роман, который позже оказался, как в фильме «Сияние», файлом с обрывками предложений. «Никак не собирается в линейный сюжет, – объяснил он. – Может быть, и не надо связывать, может, это так и должно остаться, обрывками, дневниковыми записями». – «Конечно, должно, Герман, конечно». Возможно, Катрин не права, но она всегда была нацелена на результат. Даже в йоге, которой занимается всего год, Третьяковская смогла добиться определенных показателей, потому что не сидела полчаса в одной позе, как остальные, а шла вперед.

– Ну, рассказывай, что за откровение.

Он посмотрел, как рублем подарил, и обиженно махнул рукой.

В последнее время Герман был молчалив, насуплен и обижен. Представьте себе, что когда-то это был кудрявый, гибкий, мечтательный шатен, как бы устремленный поверх окружающих голов. Теперь же перед нами рыхловато-лысеюще-бородато-растрепанный интеллигентный москвич средней руки, иногда с натяжкой напоминающий ламберсексуала, этакого необузданного сатира городских джунглей или даже ершистого вояку, прошедшего через горячую точку где-то у себя в голове, или, при определенном ракурсе, на какого-нибудь страдающего бессонницей физика, разрабатывающего маленький, но безумно важный поворот в квантовой теории, – в общем, вся его порой яркая и в то же несколько неряшливая внешность как бы проглядывала через мутное стекло, словно засиженное мухами его собственных рефлексий.

Катрин всю жизнь работала, старалась быть идеальной, верить в него, поддерживать во всех начинаниях, но сил банально уже не хватало: терпеть предательство, совмещать это с сумасшедшим загрузом на работе – процентов на 70 ипотеку ведь погасили из ее средств.

Катрин Третьяковскую, 39 лет, доход 235 тысяч рублей, можно было понять. Герман, по крайней мере, слышал все ее мысли и мог бы с головой залезть в ее шкуру. Беспросветная подвешенность. Недавно она вшила золотые нити, поправила грудь и сделала первую в жизни татуировку – «no fear» на запястье. Собиралась поехать на Бали, но пока не сказала мужу.

Надо было что-то решать, жалость – ложное чувство, когда оно тормозит развитие личности, – наконец растегнулась и покормила тухлые глаза Германа свежим Pinko.

– У тебя новое платье? – спросил он.

– Да. Нравится?

– Любовник подарил?

Катрин не смогла сдержать улыбки. Возможно, это сдвинет все с мертвой точки.

– Конечно. А что?

– Ничего.

Пошла в ванную, посмотрела на себя в зеркало. Вид у нее был замотанный, туш потекла. Выдавила на ватку молочко, французское, кстати, от элитной косметической фирмы Clarins, делающей ставку на инновации. Будучи классическим представителем городских гедонистов, Катрин медленно дрейфовала все выше по upper middle-class. Всего несколько сантиметров отделяло ее от топ-менеджера, а это уже, между прочим, upper class. Она все еще ценила проверенные бренды, следила за правильным соотношением цена-качество, но иногда уже могла позволить побаловать себя чем-то эксклюзивным, вроде платья Pinko.

– Нам надо расстаться! – крикнул из кухни Герман.

– В любой момент, – спокойно сказала она. – Все к лучшему.

В 12.49 следующего дня, вторника, 26 сентября 2014 года, Герман подошел к двери в Большую переговорную, где проходила внешняя встреча с клиентом Herz und herz. На нем были серый писательский кардиган и панковские джинсы Pull&Bear. Рядом с дверью висела табличка – busy. Герман знал, что поступает неправильно. И все-таки он открыл дверь. У этого события было несколько причин.

1. Взрослый сотрудник агентства, отдавший ему столько лет, имеет право на отчаянный поступок. Терять, если вдуматься, уже нечего, а смелость города берет.

2. Роджер почти наверняка зарубил бы скрипт. Теперь же он дойдет до клиента, может, ему понравится, по нему могут снять ролик, что в конечном счете окажется на руку самому же Роджеру.

3. Вспоминая свое состояние, позже Герман говорил, что им «кто-то управлял», кто-то хотел доставить послание.

В первую же секунду старший копирайтер оценил ситуацию. Увидел изумрудно-изумленного, снобистски взметнувшего брови Роджера. Торжественную, как новогодняя елка, Жульетту. Иезуитски улыбнувшегося Ваню и анабиозного Мишу (Лелик и Болик, судя по всему, только что закончили презентовать свои парниковые идеи). Съежившийся Дима, который быстренько влился в их команду вчера, смотрел в сторону, стараясь не встречаться с Германом взглядом. На столе в центре лежали распечатки – какие-то граффити, фотографии мистера Трололо, рисунок йети, изображение черепахи с аистом и прочая чушь. Трушкина, которая даже не напомнила Герману про встречу, стала быстро и виновато что-то чиркать в листке.