Выпавший ночью снег пушист до неправдоподобия. Безветренно, слабый мороз. Воздух, как стекло. От города, гулко цокая подковами, удаляются два всадника. Следы копыт словно воронки от взрывов — так разлетается снег! Загляденье! Цок! Цок! У поджарого гнедого с багровым оттенком — маленькая изящная голова, жилистые, как у кулана, ноги. Подхвостник укорочен, седло — ладное, стремена приспущены. Бледнолицый молодой всадник в войлочном плаще вжимает в бока коня колени, поглаживает круп камчой.

Конь рыжей масти второго всадника без седла. Объезжен, приноравливаясь к гнедому, держит ровный бег. Всадник вида простецкого, одежда поношена.

Кто из вас летел в седле, как ветер? Скакавший на коне знает: душа несется по небесам ко всем святым, хоть птиц зубами цапай!

Парень на гнедом сложил камчу и пристально вглядывается в завидневшиеся горные отроги.

— Уа, с ума сойти! Пороша — как заказали! Ух ты! — древком камчи по голенищу.

— Ничего не скажешь, — согласился его спутник.

— Беркута наловчили?

Недавно, с неделю-две…

— Сегодня бы и выйти!

Да что с порошей станет?

Не думаете о птице…

Заботился о беркутиной страсти Бекболат. Припоздавший в город друг с лошадьми, Акберген оправдывался: только-только узнали о его больничной лежке. Почаевничали и сразу в степь, к аулам. И надо же, перед дорогой густо выпал снег!

Бекболат владел беркутом и ястребом. Ловчих птиц своих не видел целый век! Спроси его, как полагается, при встрече о баранах — он тут же непременно сведет разговор к пернатым хищникам.

На днях отправился Акберген за зайцами — надо же кормить птиц, а оставшийся без присмотра беркут, скинув с глаз колпачок, кинулся на ручного лиса и сломал себе два маховых пера. «Ну надо же, ай!» Впрочем, если пригладить крыло, то как бы и не видно… Но ведь Бекболат, как всегда, переберет каждое перышко — и маховое, и кроющее на груди, и рулевое хвоста. Пришлось признаться. Бекболат рассердился.

Акберген — друг душевный Бекболата. Вместе росли. С первых шажков шли след в след друг за другом.

У Акбергена на плечах старая мать, жена и ни души больше, если не считать двух коров и лошадки. Поститься в священный месяц Рамазан начинает дома, а заканчивает у степного костра. Оттого как он и беркут-чи, и охотник, и певец, да и вообще отличный парень. Ему Бекболат доверял больше, чем кому-либо, больше, чем родному отцу. А как же иначе, ведь Акберген был посвящен во все его тайны. Через все прошли вдвоем с мальчишеских потасовок до первой любви к одной особе, тут и охота, и забавы, и голодали, и хохотали, и убивались, и выживали.

Лисенка Акберген выследил и поймал в голом ущелье — с версту. Карабкался по отвесной скале, чуть не так установишь ногу — лети прямо в пасть смерти, но добыл птенца беркута. Три дня с привязанным лисенком караулил у беркутиного гнезда, три ночи, околевая в трескучий мороз, спал там же, в расщелине. Боясь простудить вынутого из гнезда птенца, завернул беркутенка в свою прохудившуюся шубенку. Опасаясь, как бы хитренький лисенок не добрался до птенца, бежал до зимовки, скользнула нога на камне, и покатился вниз, сломал себе ключицу. Приручал хищную птицу — вся рука когтями порезана. И лисенок, и птенец для Бекболата. Все ради него: отвечал за него в бесшабашные годы юности, тропу вытаптывал по бездорожью, скалился, как волк, крался котом, собакой лез под юрту, коня его удерживал, как железный кол. Кто еще на такие жертвы способен, кроме него? Кто такое вынесет?

Вся одежда на Акбергене с плеча Бекболата, и кормился он с его стола, да и лошадь ему была подарена им же. И женил его Бекболат. Все согласно мечтам Акбергена: вот скоро женится и сам Бекболат, станет жить отдельным аулом, а он рядом с ним в скромной юрте, будет взбивать ему кумыс, да и вообще по хозяйству аула друга хлопотать. Что еще человеку надо?

Если в подлунном мире и существует настоящая мужская дружба, то она та, что связывала Бекболата и Акбергена. И намертво скрепляла ее одна страсть — охота, без нее, как без воздуха, жизнь немыслима; все отнимала охота: руку приложить к хозяйству недосуг, даже для любовных угех минутку было жаль; отец Бекболата так и называл их — «пара свихнувшихся». При всем при этом у них были совершенно разные характеры.

Случались обстоятельства, в которых Бекболат вдруг начинал проявлять неуместное упрямство, или терялся, или впадал в крайнюю раздражительность, Акберген никогда не терял разума, всегда разряжал нужным словом накалившуюся обстановку, умел, в общем, найти выход. И в затруднительных ситуациях Бекболат частенько прибегал к советам Акбергена. Жить бы ему спокойно да ладненько, но вот благодаря другу он все время попадал во всякие передряги, и Бекболат чувствовал свою вину. Акбергену же в голову не приходило уклониться от сваливающихся на него из-за Бекболата неприятностей, если я могу, считал он, выстоять, поднять, исхитриться во имя друга, то так, значит, и должно быть. Без Акбергена тот же азарт Бекболата уже сто раз сгубил бы его, но не будь Бекболата, кто тогда сам Акберген? Никто и ничто. Они дополняли друг друга, составляли одно целое, если это можно сказать о копыте и подкове.

«Где счет, там дружбы нет», — не раз услышите за дружеским застольем. Не верьте, всему есть свой счет. И друзей, не ведущих свой счет, мы не встречали. Просто список личной выгоды и потерь заполняется глубоко под кожей, и о нем не принято говорить. Если друзья уверяют, что не знают и знать не хотят, кто кому и чем действительно обязан, то, пожалуй, или оба очень хитры или оба — безнадежные кретины. Нет никакой вечной, ни к чему не обязывающей мужской дружбы. Потому как нет такого человека, кто готов был бы напрочь забыть о своих интере сах, если мы речь ведем не об упомянутых уже кретинах.