В конце концов Свенсон сумел нанести точный удар одним из своих кулачищ, подобных кувалде, и псих отлетел через всю командную палубу, с тошнотворным звуком врезавшись головой в острый край шкафчиков для скафандров. Он осел на пол, словно куль с мукой. Мне не нужно было к нему прикасаться, чтобы понять — он мёртв…

Но дело уже было сделано. Корабль сбился с курса, развернувшись боком к оси траектории, и полностью утратил возможность маневрировать. Я рванулся к пультам управления, заметив небольшой астероид, несущийся прямо на нас. Схватился за нужный рычаг, но было уже поздно. Раздался оглушительный скрежет раздираемого металла, и каменный снаряд вонзился в бок «Клем». Свет мигнул и погас, послышался свистящий звук вырывающегося из пробитых отсеков воздуха. Затем сработала система автоматического контроля повреждений, и по всему кораблю прокатился грохот захлопывающихся герметичных дверей. Светящиеся лампочки индикаторов на панели замигали как сумасшедшие, а стрелка датчика мощности ударилась об ограничитель и в одно мгновение отскочила к нулю. Затем наступила тишина. «Клем» замерла в космосе…

Несколько мгновений мы со Свенсоном, ошеломленные, сидели на палубе, уставившись друг на друга. На лице пропойцы застыло выражение шокированного неверия. Уверен, на моём — тоже. Сколько бы раз ни сталкивался человек с угрозой насильственной смерти, разум отказывается принять подлинную неотвратимость неминуемой гибели. Мы никогда не можем до конца осознать, что «вот и всё!» В каком-то уголке сознания всегда теплится мысль: конец ещё не наступил.

Так было и в этот раз. Мы просто не могли поверить в то, что с нами случилось. Наш корабль был искорежен, шансов на спасение почти не осталось, но мы отказывались это принять.

К Свенсону вернулось подобие здравого смысла, и он вытащил из шкафчика два скафандра. В напряженной тишине мы натянули их и направились к закрытому люку. Я понятия не имел, насколько сильно пострадала «Клем», но, когда всё потеряно, остаётся надежда, так что я должен был это выяснить.

Мы вскрыли люк и пронаблюдали за тем, как воздух с ледяным облачком пара устремился в тёмный коридор. Пробоина в корпусе была огромной. Я понял это, потому что сонар в моём скафандре не улавливал никакого шипения.

Нашей целью была реакторная шахта с её драгоценным активным отсеком. Если она не повреждена, шанс ещё оставался. К счастью, столкновение произошло, когда мы были уже почти на выходе из Пояса, так что, кроме изредка ударявших о корпус мелких осколков, пространство вокруг было чистым.

По пути к шахте мы заглянули к санитару. Он погиб от удушья: лицо посинело и распухло от внутреннего давления. Псих заклинил герметичный люк их отсека каким-то предметом багажа, из-за этого система безопасности не сработала, когда начал уходить воздух.

Мы оставили его там и двинулись дальше по трапу. Немного погодя мы встретили трех человек в скафандрах, и я вздохнул с облегчением. Это были Холкомб и двое его техников из шахты. Отстояв вахту, они находились в кубрике в носовой части корабля, когда в нас врезался астероид. Теперь они пытались пробиться в шахту через сильно искореженный и оплавленный люк.

Судя по состоянию стен и палубных плит, я понял, что мы, должно быть, находимся очень близко к тому месту, где космическая глыба пронзила корабль. Даже здесь, вдали от пробоины, наши наручные дозиметры раздражённо щёлкали — значит, удар пришёлся по реактору или рядом с ним. Достаточно близко, чтобы деформировать изоляционные пластины.

Я послал Свенсона и одного из реакторщиков вниз, в кладовку за резаками, и, как только они вернулись, мы начали вскрывать шахту. Даже с атомными резаками это заняло у нас много времени, ведь её стенки были из свинцованного сталь-алюминия толщиной в фут.

Наконец, раскалённый кусок люка отвалился, и меня охватил приступ головокружения. Казалось, я вот-вот шагну сквозь образовавшийся проём в вечность. Рядом с люком зияла зазубренная пробоина, пронзившая половину окружности корабля — от реакторной шахты до открытого космоса. Словно гигантская рука вдавила стальной палец в цилиндр из масла. Зазубренные края пробоины оплавились, превратившись в причудливые сталактиты. А за ними сияли звёзды на фоне размытой туманности Млечного Пути. Мы смотрели, как они лениво двигаются по неровному лоскуту космоса. «Клем» медленно вращалась вокруг своей оси, став частью бесконечного течения космической пыли, из которой состоял Пояс.

Я шагнул внутрь шахты. Нужно было оценить ущерб, ведь спасательные модули никак не могли доставить нас на Марс. На них не было атомных двигателей, и их запас хода был крайне мал… от силы пятьсот тысяч миль.

Остатки астероида представляли собой застывшую массу пористой лавы, заполонившую нижнюю часть шахты. Повсюду по палубе были разбросаны обломки механизмов и осколки обшивки. Реакторщики, находившиеся в шахте в момент столкновения, теперь, возможно, представляли собой эти обугленные комья, прилипшие к стенкам… Я не хотел этого знать.

Сама активная зона была вскрыта в одном месте, и из пролома исходила зловещее свечение, заставлявшее наши дозиметры трещать без остановки. Я знал, что мы можем выдержать радиацию в малых дозах, поскольку наши скафандры имели встроенную защиту. Но недолго. Ремонт нужно было провести быстро… если он вообще был возможен.

Используя разбросанные вокруг куски обшивки, мы с Холкомбом и Свенсоном принялись заделывать пробоину с помощью резака.

Именно тогда я впервые ощутил нечто странное. Даже сегодня немногие люди заглядывали внутрь плутониевого реактора. Это было… жутковато — тот свет внутри. Он был словно… ну, словно сама суть жизни. Бессмысленный, ничего не осознающий, но наполненный энергией, которую невозможно сравнить ни с чем человеческим.