Декан, выдержав, по его мнению, приличествующую ситуации паузу, заговорил вновь, тяжело роняя в пустоту слова:

— Честь для многих — это нечто эфемерное. И не всегда понятное. Но это то, что делает вас разумным и достойным уважения существом. То, благодаря чему на вас будут равняться другие. Это ваши моральные и этические устои. Ваши принципы, которые не позволят вам обижать слабых и обездоленных, которые заставят вас без сомнений и колебаний защищать Альянс, защищать тех, кто сам не в состоянии защититься. Тех, кто надеется, что вы придете в тяжелую для них минуту, и протянете им руку помощи.

Дайренн сделал паузу. И тишина в аудитории стала полной и всеобъемлющей. Казалось, десятки собравшихся в помещении живых существ перестали дышать. Я так точно задержала дыхание, вцепившись побелевшими от напряжения пальцами в край стола. Не имея ни сил, ни смелости поднять глаза и посмотреть на декана. Зачем он это затеял?! При всех! Как мне дальше учиться здесь, если сейчас все убедятся на личном примере, что я — его любимица и любовница?..

— Вчера, в стенах Первой Звездной Академии Альянса, старейшем и уважаемом учебном заведении, учится в котором многие почтут за честь, — снова заговорил Дайренн, и в последних его словах прозвучала четко различимая горькая ирония, — произошло просто вопиющее происшествие. Руководство академии давно знает про обряд «посвящения» и своеобразные «задания», которые старшекурсники заставляют выполнять первогодок. Но мы всегда закрывали на это глаза. До тех пор, пока «задания» оставались относительно безобидными. Но вчера вы перешли грань. — И снова пауза. Снова давящее ощущение десятков взглядов, от которых кружится голова. «Да заканчивай ты уже над нами издеваться!» — мысленно взмолилась я. Дайренн словно услышал: — Наверняка старшекурсники вам сказали, что в месте, выбранном для выполнения «задания», камер нет. И никто ничего не узнает. Но если вы не видите пока границы между честью и бесчестьем, вам ее укажу я. В месте избиения камер действительно нет. Но они есть дальше, в других местах. Я потратил несколько ночных часов, отведенных на отдых, но вычислил всех. И зачинщиков, и исполнителей. Старшекурсники свое тоже получат. И их наказание будет несравнимо жестче вашего. Вам же я предлагаю выбор: те, кто сейчас встанет и добровольно признается в содеянном, сразу же принеся извинения избитой девушке, останутся для дальнейшего обучения. Но получат наказание, пропорциональное проступку. И будут у меня лично на карандаше. Те же, у кого не хватит смелости и достоинства на такой шаг, будут отчислены с занесением в черный список по дисциплине. Если вы еще не знаете, что это такое, я вам объясню: ни учебы, ни работы с такой «рекомендацией» в Альянсе вам не видать. Разве что завербуетесь в дальние колонии… Но это… Я думаю, вам не нужно объяснять, что это означает.

Поначалу я не верила в то, что кто-то действительно решится. Сможет встать и признаться перед всеми, что участвовал в коллективном избиении. Мне казалось это нереальным. А в помещении стояла такая плотная, такая тягостная тишина, что, когда первый курсант встал и заговорил, его негромкий голос прозвучал в помещении раскатами грома. А у меня все поплыло перед глазами. Я не услышала имя смельчака. Но зато осознала, что очень долго просидела не дыша. Потому и закружилась голова от прилива кислорода, когда я резко вздохнула одновременно с тем, как парень начал говорить…

«Я, такой-то и такой-то…» теперь звучало постоянно. Все больше и больше курсантов вставали, называли себя и извинялись передо мной, обещая больше никогда… При виде того, сколько курсантов уже стояло, я начала задыхаться от ужаса. Если они все… выполняли задание… Как же я выжила?!..

Я, наконец, отважилась поднять глаза. Посмотрела сначала на замкнутое, непроницаемое лицо декана. Потом медленно повернулась лицом к аудитории. Было страшно. Больше всего на свете я боялась увидеть среди признавшихся Павелика. Килла я считала изрядной скотиной. Но все же не верила в то, что он мог до такого опуститься: мог избить меня вместе с другими. И когда заметила растерянное, потрясенное, неверящее выражение его лица, вздохнула с облегчением. Нет, каким бы гадом и эгоистом Павелик ни был, до такого он не опустился…

После такого «вступления» вся лекция прошла мимо меня. Нет, я не спала и не мечтала. Но в голове царил такой сумбур, что все, что говорил Дайренн, в одно ухо мне влетало, а через другое сразу же покидало мою несчастную голову, не откладываясь в ней. Хорошо хоть в самом начале лекции я все-таки запустила планшетник и активировала запись лекции. Потом переслушаю.

После лекции лучше не стало. Потому что едва в коридоре прозвучал резкий и тревожный сигнал, ни капли не похожий на школьный звонок, означавший здесь начало и конец пары, как командор Дайренн сухо скомандовал:

— На сегодня все. Можете быть свободны. Курсант Гусева, задержитесь.

Я в этот момент уже отключила планшетник и поднялась на ноги, чтобы вместе с одногруппниками идти на историю Альянса. Услышав последнюю фразу декана, я буквально свалилась на сидение как подкошенная. На меня в этот момент смотрели все. И ощущение было, словно с меня содрали одежду и выставили перед всеми голой. Потому что все, кто сейчас находился в огромной лекционной, дружно повернули в мою сторону головы…

Откуда-то сверху и сбоку послышался ехидный шепоток. Потом — гаденький смешок. Мимо меня демонстративно проходили молча. Но до того, как равнялись с моим местом, они обсуждали… Меня и командора.

Когда за последним курсантом закрылась дверь, Дайренн устало позвал:

— Гусева, подойдите! Вы же не думаете, что я сам должен к вам подойти?

Спускалась на негнущихся, ватных ногах. Глядя в пространство перед собой. Как результат: чуть не грохнулась декану под ноги. На последней ступеньке за что-то зацепилась и полетела головой вперед. Не растянулась лишь потому, что Дайренн тенью метнулся вперед и успел поймать меня до того, как случилось непоправимое…

И снова в ноздри набился горьковатый зеленый запах. На этот раз наяву. По коже пробежала волна озноба из-за того, что командор прикоснулся ладонями к незащищенной одеждой коже. Твердые мозольки мужских рук слегка царапнули, жар этих рук проник внутрь почти до костей. Я чувствовала себя в руках килла пойманной птицей. Неужели это из-за того, что я сдуру разделась перед ним?

— И это будущий десантник! — абсолютно ровным, вопреки моим фантазиям, голосом упрекнул меня декан. Это неожиданно помогло успокоиться и перестать дрожать в его руках. — Гусева, вы себя хорошо чувствуете?

Не передать словами, как мне было неловко. Но собрав в кучу остатки упрямства и гордости, я заставила себя поднять голову, задрать подбородок повыше и спокойно (я так надеялась) ответить:

— Все хорошо.

Темно-карие, почти черные глаза килла долго всматривались в меня, пока декан молчал. Надо же, они с Павеликом одной расы. Но похожи друг на друга так же, как гордый орел и ершистый воробей.