А я люблю тебя.

Эти слова вертятся у меня на языке с той минуты, как он вчера утром поднялся на борт самолета. Но каким-то чудом мне удается удержаться. Слишком рано говорить об этом. Мы только что помирились.

Генри с рычанием отрывается.

— Ладно, тебе правда пора, иначе я расстегну ширинку прямо здесь.

Кровь приливает к щекам при одной мысли об этом, пальцы впиваются в его предплечье. Мне его категорически не хватило этим утром.

— Может, именно этого я и хочу, — поддразниваю я, слегка прикусывая его мочку уха.

— Вот только вряд ли придурок и его родители оценят шоу.

— Что? — Я оборачиваюсь и вижу Джеда с преподобным и Селестой Эндерби, стоящих на тротуаре.

Они пялятся на нас.

Преподобный и Селеста смущенно отводят глаза, но Джед продолжает смотреть на меня, и на его лице отражается смесь шока и боли.

Они видели, что вчера я приехала с Генри. Конечно, я ответила, что он мой босс, когда они спросили. Но если они задавались вопросом, что происходит между нами… Теперь у них есть ответ.

— Похоже, мне пора.

Я тянусь к двери.

Но Генри хватает меня за бедро, удерживая на месте.

— Просто, чтобы не было недопонимания… — Я оборачиваюсь и встречаю его жесткий взгляд. — Когда я говорю «разберемся со всем по ходу дела», это означает — следи, чтобы он держал свои гребаные лапы подальше от тебя. И это касается всех прочих мудаков поблизости.

Может, это странно, что мое сердце трепещет от этих слов, но я все равно улыбаюсь. Это его способ сказать, что я ему небезразлична.

— Ты единственный, кого я хочу, Генри. Всегда.

Он открывает рот, и я задерживаю дыхание, надеясь, что он скажет, что он тоже хочет только меня. Что он уже скучает по мне.

Что любит меня.

— Я позвоню позже.

Мой знак уходить.

— Пока, Генри. — Я заставляю себя выбраться из машины. Слава богу, Джед и его родители уже зашли внутрь. Это дает мне возможность попрощаться с ним наедине, пока его машина скрывается вдали, а в горле стоит ком от чувств к этому мужчине.

С тяжелым вздохом я поворачиваюсь к дверям больницы.

И готовлюсь к тому, какой теперь станет моя жизнь в Гринбэнке, Пенсильвания.

***

— Пап, ты проснулся!

Я бросаюсь к кровати и беру его за руку. Его нельзя назвать слабым ни в каком смысле — жизнь на ферме сделала его сильным. И кости у него отнюдь не старые и не хрупкие, ему всего сорок.

Но сейчас он бледный и сломленный, его рука безвольно лежит в моей.

— Эбигейл, — шепчет он. — Мама сказала, ты вернулась домой.

Я чувствую на себе ее тяжелый взгляд с другой стороны кровати. Она злится, что я уходила повидаться с Генри.

— Да, вчера вечером. Как ты? У тебя что-нибудь болит?

Наконец он улыбается.

— Ничего не чувствую. Эти препараты просто волшебные.

У меня дрожит нижняя губа, мне тяжело видеть его таким. Он раньше ничего не ломал. Почти никогда не болел.

— Не стоило затевать драку с трактором.

Он пытается рассмеяться, но тут же морщится от боли.

— Тише, тебе нужен покой. — Наконец я решаюсь взглянуть на маму. У нее синяки под глазами, короткие каштановые кудри спутались. Тетя Мэй принесла ей сменную одежду, так что она хотя бы переодела ночную рубашку, но я не сомневаюсь, что в этих больничных креслах с ее весом в 370 фунтов1 ей было не уснуть. — Может, тебе стоит пойти отдохнуть? Генри сказал, что номер будет в нашем распоряжении столько, сколько потребуется. Пока папа в больнице. — А это могут быть недели. Еще один жест щедрости Генри по отношению к моей семье.

— В этом нет необходимости. У преподобного Эндерби есть кузен, который живет на другом конце города. Он сказал, что для меня найдется комната.

Я хмурюсь.

— Но отель в пяти минутах.

— Мы и так уже слишком злоупотребили щедростью этого человека.

— Кто такой Генри? — перебивает папа.

— Ее босс. Он летел сюда по делам и подбросил Эбигейл на своем самолете, — отвечает за меня мама. Она говорит так, будто это просто незначительная любезность.

Будто между мной и Генри ничего нет, хотя прекрасно знает, что это не так.

— Что ж, очень мило с его стороны. — Он смотрит на меня. — Я хотел бы его поблагодарить. Он еще здесь?

— Нет, уехал, — снова встревает мама. — А Эбигейл останется дома.

Почему это звучит как наказание?

Папа смотрит на меня.

— Это правда?

Я вздыхаю.

— Останусь, пока ты не поправишься. Я уволилась с работы на Аляске и отложу учебу на год, чтобы помочь с фермой.

Он хмурится.