Слова повисли в воздухе, как тяжёлый запах.

Председатель от ООН судорожно выдохнул.

— Я предлагаю перейти к практике, — вмешался представитель Китая, тонко воспользовавшись паузой. — Стороны обозначили свои позиции. Обе позиции, если говорить откровенно, ведут к взаимному уничтожению. Может быть, всё-таки стоит вернуться к менее самоубийственным сценариям?

Он развернул свой планшет, вывел на общий экран другой документ.

— Мы предлагаем, — сказал он, — пакет мер, который включает: взаимный мораторий на дальнейшее применение всех видов оружия массового поражения, включая ядерное, химическое и биологическое. Международную инспекцию наиболее опасных объектов с обеих сторон. Частичное отведение войск. Создание совместной группы по радиационному мониторингу и ликвидации последствий уже нанесённых ударов. Обмен гарантированными коридорами для гуманитарной помощи.

Он перевёл взгляд то на одну, то на другую сторону стола.

— Никто не выйдет отсюда победителем, — сказал он. — Победителей в этой игре не будет. Есть только те, кто погибнет на первой волне, и те, кто мучительнее, но всё равно погибнет на второй, третьей, четвертой. Если вы хотите, чтобы ваши дети дожили хотя бы до четвёртой, может быть, стоит убавить градус.

Некоторое время стояла тишина.

Потом заговорили все разом.

Кто-то предложил внести поправки — заменить слово «мораторий» на «декларация о намерениях». Кто-то настаивал, что инспекции допустимы только на объектах противника. Кто-то требовал раньше всего уделить внимание компенсациям. Кто-то — усилить формулировки про ответственность.

Слова «капитуляция», «демилитаризация», «сдерживание», «асимметричный ответ», «стратегический паритет» летали по залу, как стая плохо управляемых дронов, которым забыли выдать координаты.

Смысл вяз в них и тонул.

Через три часа заседания представитель ООН попросил перерыв. Через пять — попытался вернуть разговор к тексту какого-никакого соглашения. Через семь — уже просто фиксировал в протоколе, кто на что не согласен.

— Российская Федерация не примет формулировок о капитуляции и односторонней демилитаризации, — жёстко повторил министр иностранных дел. — Мы готовы обсуждать взаимный мораторий и инспекции при условии, что они не будут превращены в инструмент разведки и давления.

— Блок НАТО не согласится на уравнивание ответственности, — в свою очередь заявил премьер. — Мы считаем Россию агрессором и не подпишем документ, в котором это не отражено. Кроме того, мы не можем согласиться на ограничение нашего научно-технического потенциала в области биозащиты.

— Запишите, — устало сказал представитель Китая, — что стороны по-прежнему расходятся в ключевых оценках.

— Так и пишем, — вздохнул секретарь, стуча по планшету.

К вечеру лица за столом стали серыми, голоса — сиплыми. Кто-то сорвался и хлопнул ладонью по столу. Кто-то наоборот, замкнулся и отвечал односложно. За стеклянными стенами здания темнело. Камеры снаружи продолжали ждать, кого выпустят к микрофонам.

В какой-то момент председатель от ООН тихо спросил:

— Господа, может быть, хотя бы по одному пункту мы сможем сказать, что достигли понимания? Например… не применять биологическое оружие первыми?

Премьер на секунду задумался. Российский президент — тоже.

И оба почти одновременно покачали головой.

— Мы не можем заранее лишать себя инструмента сдерживания, — сказал один.

— Мы не можем верить, что он лишит себя его, — ответил другой.

В протокол ушла ещё одна строка: «согласие не достигнуто».

Когда заседание наконец объявили закрытым, это прозвучало не как решение, а как вынужденная капитуляция времени.

Председатель выговорил формулу:

— В связи с отсутствием согласованных формулировок и невозможностью принять единую резолюцию, настоящее заседание признаётся не состоявшимся в части принятия обязательных решений. Рекомендовано продолжить консультации в рабочих группах.

На языке бюрократии это означало простое: ничего не решили. Никто ни о чём ни с кем не договорился.

Делегации начали подниматься, складывать бумаги, отключать планшеты. Кто-то ещё о чём-то спорил, уже не в микрофон, а вполголоса, по-личному. Кто-то видел перед собой не оппонента, а старого знакомого, с которым когда-то ещё в спокойные времена пил кофе на коридорах международных саммитов. Кто-то смотрел сквозь людей, видя на экране внутренних сводок только карты с красными кругами.

На секунду российский президент и премьер из блока НАТО встретились взглядами у выхода.

— Вы понимаете, — негромко сказал премьер, — что окно возможностей закрывается? В следующий раз, когда мы сядем за стол, за нами может уже никого не остаться.

— Это вы мне говорите? — так же тихо ответил президент. — С моими городами?

— С нашими тоже, — отрезал тот. — Вы разрушили больше, чем мы.

— Пока — да, — кивнул президент. — Но в подобных соревнованиях счёт быстро перестаёт иметь значение.

Они разошлись, не подав друг другу руки.

На улице, у стеклянных стен, камеры ожили, как рой рассерженных насекомых. Политики по очереди выходили к микрофонам и говорили всё то, чего не говорили внутри.

Каждый в своей стране вечером покажет картинку, где именно его лидер звучит твёрдо и уверенно, а оппоненты мнутся и уходят от прямых ответов. Каждый будет уверять: мы стоим на страже мира, мы не хотим эскалации, но нас вынуждают.