Она умолкла.

— И мне стало от себя так мерзко, — прошептала. — Что я сижу живая, почти в безопасности, а ты там где-то… под этим…

Он закрыл глаза.

— Марин, — сказал он. — Ты не обязана радоваться перспективе сдохнуть синхронно со мной, чтобы быть хорошим человеком. Радоваться, что ты жива — нормально.

Он усмехнулся.

— Одного идиота в семье достаточно. Я уже записался.

Она всхлипнула и, кажется, улыбнулась одновременно.

— Если ты ещё раз так пошутишь, я тебя сама прибью, когда вернёшься, — сказала она. — Честно.

— Запишу в план, — ответил он. — Сначала вернуться, потом быть прибитым сестрой. Логичная последовательность.

— Егор, к телефону! — крикнула Марина куда-то в сторону. — Пока этот придурок опять под какой-нибудь космический мусор не лёг!

В динамике послышался топот, скрип стула, потом голос брата.

— Тёма? — спросил он. Ему будто прибавили лет пять. — Это ты?

— Я, — сказал Артём. — Ты чё такой взрослый?

— А ты чё такой дырявый? — обрёлся в нём старый Егор. — Я только в новости зашёл, мне там «орбитальный удар», «часть личного состава погибла, часть ранена». Я думал, всё, тебя там отметили.

Он шумно вдохнул.

— Я хотел в военкомат пойти, — признался он. — Сказать, чтобы меня туда же, где ты, отправили. Потом мама на меня так посмотрела… Я передумал. Немножко.

— Правильно, — сказал Артём. — Иди-ка ты, брат, лучше в свой айти. Нам тут нужен человек, который потом будет всё это разгребать в мирном режиме.

Он усмехнулся.

— Я же не хочу, чтобы у нас вся семья в военных списках была.

— Я не хочу, чтобы вообще хоть кто-то там был, — буркнул Егор. — Но мир, кажется, не спрашивает.

Он помолчал.

— Я тобой горжусь, если что, — сказал он. — Прямо по-настоящему. Не вот это вот «младший брат восхищается», а как взрослый человек. Но это не значит, что я должен соглашаться с тем, что ты творишь.

— Привыкай, — ответил Артём. — Взрослая жизнь — это когда ты можешь одновременно гордиться и беситься.

Он на секунду задумался.

— Слушай, ты там с интернетом своим аккуратней. Сейчас столько грязи льётся… Фильтруй. И маму с отцом берегите. Они вам ещё пригодятся, когда я вернусь и буду валяться у них на диване, ныть и требовать борщ.

— Борщ уже учусь варить, между прочим, — фыркнул Егор. — Не всё же тебе всю жизнь за троих жрать.

Он шумно вздохнул.

— Ты только… если там опять начнётся, — сказал он тихо, — не геройствуй. Герои в этой войне долго не живут. Будь, пожалуйста, просто умным засранцем, ладно?

— Я постараюсь, — сказал Артём. — Геройство оставим телевизору.

В этот момент на экране терминала появилось мигающее: «Осталась 1 минута».

— Ладно, народ, — сказал он в трубку. — Время кончается.

Он выдохнул.

— Я вас люблю, — сказал он просто. — И я… буду выживать. Не ради преодоления и прочей хрени, а ради вас. Поняли?

— Поняли, — почти хором ответили трое.

— Возвращайся, — сказала Ольга.

— Или хотя бы честно пытайся, — добавил Николай.

— Я тебя прибью, не забывай, — напомнила Марина.

— Я тебя всё равно перекачаю в играх, если что, — пробурчал Егор.

Связь оборвалась так же резко, как началась.

Экран сменился на «Сеанс завершён».

Артём ещё пару секунд сидел, глядя в пустой прямоугольник.

— Время, — крикнул лейтенант из глубины комнаты. — Следующий!

Санитарка уже подхватывала его стул, разворачивая обратно к двери.

— Живые? — спросила она привычной интонацией, в которой слышалась и забота, и усталость.

— Да, — ответил он. — Там. Тут — посмотрим.

Обратно в палату он ехал в странном состоянии.

Внутри было всё сразу:

тепло от голосов,

страх от интонаций,

злость на мир,

какая-то тихая упрямость.

Эйда молчала, не мешая.

Она только периодически подравнивала дыхание и давление.

Когда его перекатили обратно на койку и оставили приходить в себя, он вдруг понял, что впервые за долгое время не боится закрыть глаза.

Вместо плит и вспышек в голове жили:

— кухня в Белоярске;

— Марина, размахивающая карандашом;

— Егор с ноутом;