— Сказано — собирайся, стало быть, собирайся! — грубо сказал солдат.— Там скажут, за что. Спасибо скажи, что шомполами не поучили.

— Да куда же вы меня, бедную? — не унималась Матрена, неторопливо надевая старую шубу.

— Живей, живей! — подгонял солдат.— Далеко не уведем, не бойся.

Матрена накинула на голову старый платок, повернулась к божнице, перекрестилась.

— Спаси Христос и помилуй...— сказала она и послушно вышла из избы.

Солдат свернул цигарку, сунул в рот и, легонько подталкивая Матрену прикладом, пошел следом за ней. Когда они проходили мимо конюшни, он замедлил шаг, сунул винтовку под мышку и закурил.

— Жечь вас нужно, заразу красную! — сказал он злобно и швырнул горящую спичку на кучу соломы.— Чтобы и духу вашего не осталось!..

— Упаси бог! — испуганно крикнул Авдей. — Она-то сгорит, так не беда бы. У ней и гореть-то нечего. Да ветер вон. Понесет по деревне пожар, все сгорим.— Он распахнул шубу, проворно кинулся к соломе и полой пригасил начавший разгораться огонек. Потом горстями собрал снегу и старательно закидал почерневшее от огня место.

Солдат не обернулся даже. Он дальше погнал Матрену, а Авдей семенил вдогонку и приговаривал себе в бороденку:

— Вот идолы... Все им нипочем... Сожгут — и сгоришь. Очень просто...

Матрену привели к Авдеевой избе, втолкнули в пустой амбар и заперли на замок. Она присела в углу, закуталась в шубу и долго всхлипывала, гадая о том, что с ней будет.

В хате у Прова опять стало тихо. Тимоха с Кузьмой снова улеглись на полу, а Тюфяк все не спал. Наконец, нарушив молчание, он сказал вслух:

— Куда же девка-то запропастилась? Может, вы знаете, мужики?

— Откуда нам знать? — лениво откликнулся Тимоха.— Знахари мы, что ли? Спи-ка давай. Утро вечера мудренее.

Глаша, в короткой шубейке нараспашку, по узкой лесной тропинке бежала в Осиновку. Когда она добежала до деревни, было совсем темно. Но она хорошо знала дорогу и не боялась ни леса, ни темноты. Вдруг грубый окрик остановил ее:

— Стой! Кто идет?

Глаша испугалась, но не остановилась. Она только сбавила шаг и отозвалась:

— Я!

— Стой, говорят, стрелять буду! — раздался из темноты тот же голос.— «Я, я»! А кто «я»?

— Глашка я, из Пикановой.

Поняв по голосу, что идет женщина, из темноты вышел солдат с винтовкой.

— Чего по ночам шляешься? Пулю хочешь заработать?

— К тетке я иду, по делу,— бесстрашно ответила Глаша.

— «К тетке, по делу»...— передразнил солдат.— Какие ночью дела?

— А ты, солдат, красный или белый? — спросила Глаша, разглядев винтовку в руке у солдата.

— А тебе какой нужен? — помягче сказал солдат.— Ну красные мы. Тогда что?

— Начальника вашего нужно мне повидать. Самого главного.

— Нет у нас начальников. У нас командиры,— совсем уже дружелюбно сказал солдат.— Донесение, что ли, какое?

— К командиру мне нужно,— упрямо повторила Глаша.

— Так бы и говорила сразу. А то «к тетке»... Слышь, Гриша, отведу я ее.

— Веди, — послышалось из темноты. — Отведешь — и назад.

Солдат повел Глашу в деревню, подошел к дому, в окнах которого чуть светился огонек, и, оставив ее у крыльца, сказал:

— Постой тут, доложить нужно.

«А вдруг белые тут?» — подумала Глаша и почувствовала, как сжимается от страха сердце.

Но тут вышел тот же солдат и сказал весело:

— Заходи, девка, командир велел. А я пойду...

Глаша осторожно переступила порог, боязливо прижалась к дверному косяку, готовая в любую секунду выскочить на улицу. За столом, скупо освещенным керосиновой лампой без стекла, сидели четверо в шинелях. Пятый, в кожаной куртке, заложив руки за спину, шагал из угла в угол. В избе было тихо. Все молчали, ожидая, что скажет Глаша. Но она оробела и не могла выговорить ни слова.

Наконец тот, что в кожаной куртке, подошел к порогу, глянул Глаше в лицо и сказал вежливо:

— Проходи, девка, проходи, не бойся. Чего у тебя?

— Командира мне нужно,— осмелела Глаша.

— Я и есть командир. Так чего?

— Красный, дяденька? — спросила Глаша.

— Красный, не бойся. А ты-то откуда. Чья такая?

— Из Пикановой я. Глашка, Прова Грунича дочь. Мой тятя тоже красный.

— Постой-постой, девка,— сказал командир.— Грунич в нашем отряде. Повидать его хочешь?

— Так если можно...

— Затем и пришла?

— Не. Меня дядя Тимоша прислал. Белые к нам в Пикановую приехали. Беги, говорит, в Осиновку...