Серко понюхал печеный гриб, фыркнул носом и отвернулся.

— Не жрешь? — удивился Тимоха.— Да ты что, барской породы, что ли? Грибы не жрешь. А я вот, видишь, ем. Без соли-то оно непривычно, ну да придется привыкать. Нет у нас соли. Это тебе не дома. Вот так...

Серко снова понюхал остывший гриб, брезгливо поднял его и нехотя съел.

— Во-во, привыкай,— одобрительно сказал Тимоха, сел на обрубок валежины и поглядел на свои разбитые, мокрые лапти.— Износились, не спросились...— сказал он.— Ну, да других нет пока. Выбрасывать жалко.— Он размотал завязки, снял лапти, повертел их в руках и поставил к стволу дерева поближе к огню.— Пусть сохнут, пригодятся еще...

Потом он размотал онучи, аккуратно расправил их и повесил на ветку. Снял толстые шерстяные чулки и тоже повесил сушить.

— А нам с тобой, Серко, пора и на боковую. До утра отдохнем, а там что бог пошлет. Не зря говорят: «Утро вечера мудренее».

Он забрался в шалаш, как на перине, разлегся на мягких ветках, положил под голову пустой мешок, босые ноги протянул поближе к костру. От костра тянуло теплом, но не сон нагоняло тепло, а тревожные думы...

«А дома-то ищут, поди,— думал Тимоха.— Ну и пусть ищут. Небось не найдут, далеко ушел. И шел не за тем, чтобы нашли. Вернуться теперь? Так это в рекруты, на верную гибель. За Кондрата да за Захарку? Лучше тут своей смертью богу душу отдать, чем за царя-то. А Фиску все равно никому не отдам. Вот обживусь тут да и приведу... Обживусь ли только? Ой, трудно!.. Ну, да авось не пропаду».

Потом один за другим стали проходить перед глазами налимашорцы...

«Еремей — тот безобидный. Для него как будет, так и будет. Кондрат? Все схитрить норовит, да хитрить-то тоже ум нужен. А у него маловато ума-то. Царева бляха вместо ума. Все для себя старается да для Захарки...

Мама? Вот маму жалко. Плачет небось по мне. Жалеет. Добрая она у нас, беспокойная. Ждать меня будет, исстрадается. А мне-то всю жизнь, поди, по тайге теперь бродить? Как медведь-шатун жить буду... Верно мне мама говорила: «Чует сердце недоброе...»

Глава шестая

УТРО ВЕЧЕРА МУДРЕНЕЕ

Плохо спалось Тимохе в ту холодную ночь. Он ворочался, часто просыпался, не раз вставал, выходил из шалаша и прислушивался к тревожной тишине. Все мерещилось, будто кто-то подходит к шалашу. Но никто не нарушал покой ночного леса, и Тимоха, поправив костер, укладывался снова. Только под утро задремал он покрепче, но и тут разбудил его страшный сон.

Идет будто он лесом, и вдруг, откуда ни возьмись, навстречу высокий, крепкий старик с большой лохматой бородой. Лицо у старика черное, руки волосатые, уши длинные, как у лося, и рога, как у быка. «Леший,— подумал Тимоха.— Не справиться мне с нечистой силой. Но уж будь что будет. Бежать поздно». Вот старик подошел к нему, спросил строго: «Ты кто такой, откуда пришел? Зачем?» А Тимоха сробел и слова сказать не может. Тогда старик подступил еще ближе. «Мои здесь угодья,— говорит,— и нечего тебе тут делать. Уходи, пока цел, откуда пришел».— «Некуда мне уходить,— сказал Тимоха, а у самого и руки и ноги трясутся от страха.— Теперь мне в лесу жить суждено». А старик опять: «Не уйдешь — голодом заморю, морозом застужу, когтями разорву» — и потянулся к Тимохе волосатыми лапами. Тут Тимоху зло взяло и страх вдруг пропал. Шевельнул он плечами и ответил злобно: «Некуда мне уходить. Понял? А коль ты здесь хозяин и двоим нам здесь места не хватит, давай: кто кого?» И шагнул навстречу старику. А тот вдруг стал медведем, поднялся на задние лапы, взревел, раскрыл широкую, как прорубь, зубастую пасть. А в пасти огонь горит, и глаза у зверя, как уголья, светятся...

Тимоха судорожно вздрогнул, проснулся. Крепко зажав в руке нож, он выскочил из шалаша, кругом обошел полянку. Серко тоже проснулся, кинулся в темноту, тревожно гавкнул раз и отстал, вернулся к хозяину.

Кругом — никого. Тишина, темнота. В костре чуть тлеют догорающие головешки. Тимоха сгрудил их в кучу, бросил сверху сухих сучьев, подул на угли. Пепел пышным облачком разлетелся в стороны, и опять заплясали над костром веселые язычки пламени. Темнота отступила немного, высветив одну сторону шалаша.

Тимоха погрел руки над костром, потер их одна о другую. Погрел босые ноги.

«К чему такой сон проклятый приснился? — подумал он.— Не к добру, видно...»

Посидел у костра и вдруг заметил, что наступает рассвет. Темень на глазах серела. И поляна, и лес — все кругом было окутано густым тяжелым туманом. Туман стеной стоял вокруг, и чудом казалось, что в этом молочном море одиноко пылает костер, освещая край шалаша, что лежит тут собака, кольцом свернувшаяся у ног хозяина.

Чем выше поднималось невидимое солнце, тем белее становился туман, тем легче он становился. Вот он совсем полегчал, потянулся лениво кверху, нехотя отрываясь от земли, И вдруг, как в сказке, появилась кругом поблекшая трава, на ней один за другим выросли пни, точно кто-то за ночь успел вырубить лес. Пни быстро тянулись кверху, превращаясь в деревья, и вот уже все кругом стало опять, как вчера, только внизу над речкой еще плавало молоко тумана.

Вместе с рассветом в лесу приходит к человеку смелость и бодрость духа. Тимоха забыл о страшном сне. Сейчас его беспокоило другое: чем кормиться сегодня? Будет ли рыба в морде? Как дальше жить?

С гладкого ствола березы он срезал кольцо бересты, вырезал стельки, заложил в просохшие лапти и обулся.

Оставляя ясный след на серебряной от росы траве, не спеша направился к речке. Тут в низине кое-где лежал на траве тонкий иней. Воздух был чистый и студеный.

— Гляди, Серко, иней пал,— сказал Тимоха.— Скоро заморозки начнутся, а там и зима. Избу нужно строить...

По скользкой от инея, будто выбеленной за ночь лесине он осторожно добрался до морды, потянул ее из воды и тут же услышал частые всплески.

— Не зря мы старались, попался кто-то,— весело сказал он и вытянул морду на берег.

На берегу развязал узкий конец морды, опрокинул ее над землей, и на траве тревожно забились красноглазые плотвички, полосатые окуньки и два темных скользких налима. Возле них весело засуетился Серко, словно и он радовался первой добыче.

— Есть маленько,— сдержанно сказал Тимоха.— Для начала неплохо. Дай бог... Водится, видно, Горластая, и в тебе рыбка.