Сидела и молчала, просто глядя на наши руки. Его — большая и крепкая, чуть смуглая, с тёмными волосками, видневшимися из-под рукава рубашки, и моя — маленькая, белая и пухленькая, слабая. В отличие от его руки, моя казалась такой беспомощной… Но тем не менее именно она сумела всё разрушить.

— Вика, — повторил Алексей Дмитриевич, чуть сильнее сжимая мою ладонь, — я уже начинаю паниковать, если честно. Ты так ужасно молчишь… Пожалуйста, скажи что-нибудь.

Я вздохнула и всё-таки подняла голову.

В глазах по-прежнему стояли слёзы, поэтому вокруг всё расплывалось. Единственное, что я видела более-менее чётко — лицо Алексея Дмитриевича, на котором вопреки обыкновению совсем не было улыбки.

— Всё… в порядке, — ответила я глухо и хрипло, зажмуриваясь — мне было невыносимо на него смотреть. — Я… просто… грущу… скоро лето и…

— Лето? — в его голосе отчётливо слышалось недоумение. — Лето — это разве плохо?

— Нет. То есть… Вы же уедете, я помню, вы говорили.

Сама не знаю, как мне в голову пришёл именно такой ответ. Но про то, что он уедет, Алексей Дмитриевич сообщил нам буквально накануне — в июле он должен был отправиться вожатым в детский спортивный лагерь, а в августе — поехать на море.

Ничего этого не сбылось, конечно…

— Уеду, — его голос стал тише и напряжённее. Но волнение из него ушло, сменившись чем-то, похожим на понимание. Будто он догадался, почему я на самом деле плачу.

Я не понимала, а он понял.

Впрочем, наверное, так и должно было быть. Всё же он был взрослым человеком.

А следом за этим пониманием Алексей Дмитриевич медленно отпустил мою руку…

Я распахнула глаза и сделала самую настоящую глупость, вновь попытавшись схватиться за него, но он аккуратно освободился. Однако не отсел дальше и не встал, а заговорил, негромко и сочувственно:

— Вик, не стоит грустить из-за такой ерунды. Летом надо отдыхать, а не плакать. Отдохни, наберись сил, побольше гуляй. Пользуйся возможностью, ведь сентябрь-то всё равно придёт, и мы вновь пойдём в школу. Успеешь ещё устать от учёбы.

Я кивнула, не зная, что ещё сказать. Да и, по правде говоря, мне почему-то было неловко и стыдно в этот момент, и поэтому я предпочитала молчать — чтобы не сделать хуже.

— Пойдём, — продолжал Алексей Дмитриевич, медленно поднимаясь на ноги. — Нечего тут сидеть в одиночестве. Я тоже хорош, и телефон забыл, и зал запереть… Пойдём, — повторил он и протянул мне руку, — на улице отличная погода. Созвонись с Ниной и погуляйте.

— У Нины сегодня доп по инглишу, — пробормотала я, хватаясь за ладонь Алексея Дмитриевича. И как только я встала, он тут же отпустил меня, отходя назад.

— Жаль. Но ничего, всю неделю хорошую погоду обещают, успеете погулять. Идём…

Он проводил меня до выхода из школы, а затем, тепло попрощавшись, пошёл в другую сторону. Я, вздохнув с облегчением, что возле ворот не оказалось его жены, при мысли о которой меня всю будто наизнанку выворачивало, посмотрела ему вслед и пошла домой.

Тогда я ещё не знала, что это была наша последняя встреча.

Теперь я понимаю: в тот день сошлось столько всего, будто исход был предопределён заранее. На самом деле, конечно, в те минуты, когда я в подавленном состоянии шла домой, всего ещё можно было избежать. Да и раньше тоже. Если бы Алексей Дмитриевич не забыл мобильный телефон в зале, если бы закрыл его, если бы не остановился поговорить с женой посреди улицы. И если бы я не отреагировала так остро…

Думаю, со временем я пережила бы ту глупую обиду, основанную на первом чувстве. Я бы поняла, что не случилось ничего страшного, и возможно, случившееся поспособствовало бы моему «приземлению», настоящему пониманию того, что Алексей Дмитриевич семейный человек со своей собственной жизнью, а я — всего лишь его ученица, такая же, как многие другие. Это не отменяло его хорошего отношения ко мне, но не делало меня особенной.

А вот то, что я в итоге натворила — сделало. И не только для Алексея Дмитриевича — для всех.

Мама и отчим были дома. Они работали тогда по графику два через два, и в тот день у обоих был выходной. Когда я вошла в прихожую, мама рылась в холодильнике, но отвлеклась, услышав, что я вернулась. И тут же нахмурилась, вглядываясь в моё расстроенное и заплаканное лицо.

— Что случилось, Вика? — спросила она нервно и громко захлопнула дверцу холодильника, продолжив говорить, не дожидаясь моего ответа: — Так! Иди в комнату. Там обсудим.

Я понуро кивнула, скинула кроссовки и пошла вглубь квартиры. В своей комнате кинула портфель на стул, а затем легла на кровать и уставилась в потолок. Слёз уже не было, но мне всё равно было безумно грустно и плохо.