Случайная беременность, когда ей всего шестнадцать, а мне восемнадцать, когда наши родители те, кто они есть. Мне даже не нужно было думать, чтобы узнать, какое решение они предложат, единственное решение, которое они увидели бы.

— Мои родители... мои родители... Они ... они захотят, — прошептала она, вкладывая так много места между словами, что было практически невозможно не видеть эмоциональную пропасть, в которую она падала. Это было невидимое, но пугающе глубокое пространство.

— Лиди, — попытался я, но она меня тут же прервала.

— Я знаю, что мы молоды... но, — начала она только для того, чтобы прерваться, когда её в очередной раз захлестнула неконтролируемая волна плача и она спрятала лицо у меня на груди. Через мгновение после того, как между нами установилась тишина, руки с длинными и тонкими пальцами инстинктивно потянулись к животу, как будто этот простой жест мог предложить некоторую защиту.

Я должен был что-то сказать. Успокоить её, дать ей чувство безопасности. Заверить, что всё будет хорошо, но я не мог. Я не мог думать ни о чём, кроме того факта, что мы всё сделали правильно. Мы использовали презервативы, Лидия принимала таблетки, мы внесли свой вклад, но проклятая Вселенная не сделала своего. Почему именно мы?

Я избегал закрывать глаза, опасаясь мыслей, которые придут мне в голову.

Тем не менее, суровое лицо, никогда ничем не удовлетворённое и всегда говорящее мне, насколько я неправ и насколько я неадекватен, появилось в моих мыслях.

Итак, я просто стоял там, держа её за руки, молча, пока она плакала, винила себя и страдала, не зная, что делать. Хаос в моей голове не оставлял места ни для чего другого, ни для каких-либо разговоров и мыслей о том, что я должен был бы сказать. И после нескольких часов ничего не делания, я отвёз Лидию домой, но сам не отправился домой, а сделал единственное, что мог, - позвал свою семью, не ту, в которой я родился, а ту, которую я выбрал для себя.

Я отправил сообщения своим друзьям, и когда я добрался до нашего места, которое мы создали по соседству, когда были ещё детьми, Бруно, Педро, Гектор и Конрад уже были там. В маленьком помещении в доме Бруно не было ни телефонного сигнала, ни интернета. И это было именно то, что мне было нужно в тот момент: тихое место, где меня выслушали бы и поддержали, чего не случилось бы в моём доме, когда я рассказал бы всё отцу.

Он, вероятно, лишил бы меня наследства, если бы я отказался сделать то, что он предложит, а у меня не было особой уверенности, кроме одной - я бы отказался. Я не был уверен, каким отцом я буду, но я бы начал с того, что постарался бы быть лучше своего собственного, а это означало дать моему ребёнку право появиться на свет и сделать всё возможное, чтобы гарантировать, что чтобы не случилось, его будут любить, о нём будут заботиться и оберегать.

Моей ошибкой было думать, что Лидия поймёт все эти слова среди удушающей тишины нашей последней встречи. Моей ошибкой было провести два дня в убежище моего детства, когда ситуация кричала о том, что этот этап уже позади, нравится мне это или нет.

Она не поняла. Она поняла с точностью до наоборот. Она чувствовала себя брошенной, одинокой и поддалась давлению, которому у неё даже не было возможности поделиться со мной, потому что я был слишком эгоистичным для этого и меня не было рядом с ней.

Я проснулся полчаса назад на полу своего убежища после гомерической попойки со своими друзьями только для того, чтобы прослушать более восьмидесяти голосовых сообщений от Лидии. В большинстве из них она спрашивала, где я среди плача и отчаяния, и последнее... последнее... ужасно напоминало прощание. И этого не должно быть, этого не должно быть…

То, как мы попрощались друг с другом, когда я оставил её дома две ночи назад, не должно было быть таким, каким я запомнил бы её в последний раз, когда видел.

Тихой.

Глаза на мокром месте.

Обмен взглядами, который разбил моё сердце так, как я никогда не думал, что это возможно.

Она помахала мне рукой, не попрощалась, ведь мы должны были скоро встретиться. То, как сгорбились её плечи, когда она шла к дому, сломило меня, по частям, каждая её слезинка, которую я видел той ночью, боль в её глазах и, наконец, её медленные, побеждённые шаги… Эти шаги не должны были забрать её из моей жизни. Не должны. Но они это сделали, и я понял это, когда приехал в аэропорт и обнаружил, что уже слишком поздно.

Слишком поздно спасать моего ребёнка.

Слишком поздно защищать мою девочку.

Слишком поздно, чтобы собирать себя по кускам.

ДЖУЛИЯ

— Ты в этом уверена? — Слушая стук каблуков по керамограниту, я оборачиваюсь. Моя начальница, если её можно так назвать, постоянно перемещается по офису, не утруждая себя тем, чтобы сесть за свой стол во время нашей небольшой встречи.