Он посмотрел на меня долго. Очень долго.

И тихо сказал:

— Да.

Кай будто уже собирался уйти — рука легла на дверную ручку, корпус чуть подался вперёд. И в этот момент он остановился.

Повернулся не резко — медленно, будто делал мне одолжение. В его взгляде было что-то новое. Не злость. Не холод. Скорее… расчётливое сожаление. Как будто он заранее знал, какие слова разрушат меня сильнее всего.

— И ещё, Рэн, — произнёс он ровно. — Даже не думай сбегать из города.

Я вздрогнула.

— Ч… что?

— Ты не успеешь. — Он поднял брови, словно удивляясь моей наивности. — Расследование уже началось. Прокуратура. СМИ. Родственники Томсенов. Все движутся одновременно. Все ищут удобную мишень. И ты для них — идеальная.

Горло пересохло так сильно, что я едва смогла выговорить:

— Я… не собиралась… убегать…

— Конечно, собиралась, — сказал он мягко, почти ласково. — Ты всегда бежишь, когда становится страшно. Только сейчас бежать поздно.

Его голос стал ниже, плотнее, тягуче-холодным.

— Рэн. Если ты попробуешь уехать — тебя остановят не я и не мои родители. Тебя остановит система. И тогда всё станет лишь хуже.

У меня похолодели кисти рук. Сердце ударило неровно.

Но он не дал мне подумать, не дал отдышаться.

— И ещё кое-что. — Он сдвинул челюсть, будто собираясь произнести особенно неприятную правду. — Не пытайся связаться с Коулом.

Мне будто вырвали воздух из лёгких.

— Кай… — сорвалось хрипло. — Пожалуйста… скажи, что он хотя бы знает, что..

— Он знает, — перебил Кай спокойно. — И сказал, что не хочет иметь с такой, как ты, ничего общего.

Эти слова ударили так резко, что ноги подкосились. Я вцепилась пальцами в край матраса, чтобы не упасть.

Кай наблюдал. Не с удовольствием. Не с жалостью. С той самой ледяной пустотой, которой он стал за этот вечер.

— Ты ему не нужна, Рэн. — Его голос стал тихим, почти интимным в своей жестокости. — Даже если бы ты была невиновна — он не стал бы рисковать собой ради твоего прошлого. А сейчас… Скандал, расследование, связи… Он не собирается связываться с девчонкой из разрушенной семьи, которая принесла ему одни проблемы.

Он отпустил ручку двери.

— Не унижайся, — сказал он в последний раз. — Не звони ему.

И вышел.

Когда дверь за Каем закрылась, в комнате воцарилась такая тишина, что я услышала собственное дыхание — неровное, будто разорванное на части. Тишина не была спокойной. Она была плотной, вязкой, тяжёлой, как мокрая ткань, которой накрыли голову, лишая воздуха.

Я сидела неподвижно и ощущала, как внутри меня разрастается пустота — медленно, как ледяная трещина, проходящая по стеклу. Не боль сразу. Нет. Больно становится чуть позже. Сначала — оцепенение. Как будто разум вылетел из тела, оставив в нём только тупую вибрацию шока.

Я попыталась вдохнуть глубже, но воздух будто застревал по дороге, словно грудная клетка сузилась вдвое.

Только что мне сказали, что моя жизнь — её прошлое, её семья, её отношения, её чувства — всё это было частью чужой игры. С самого начала. С момента, когда я даже не подозревала, что кто-то смотрит на меня иначе, чем обычная девочка из бедного дома.

Я провела дрожащей рукой по лицу, как будто могла стереть то, что услышала.

«Наша семья разрушила твою». «Коул знал». «Он наблюдал за вами». «Ты была беззащитной». «И всё, что осталось — воспользоваться этим». «Коул не хочет иметь с такой, как ты, ничего общего».

Эти фразы не отдавались эхом — нет. Они просто стекали внутрь, как вода в трещины льда, и замерзали там. Одна за другой.

Я наклонилась вперёд, упёршись локтями в колени, и закрыла лицо ладонями — не для того, чтобы спрятаться, а потому что держать голову прямо стало тяжело, почти физически невозможно. Словно шея не выдерживала веса мыслей.

Перед глазами проплывали обрывки прошлого — те самые, которые я всегда считала чем-то бытовым, случайным, необъяснимым.

Вот мама закрывает лицо руками, впервые узнав про Кая. Вот отец молчит так долго, что я начинаю нервничать. Вот их взгляды — полные страха, злости, разочарования, но я тогда не понимала, что это не про меня. Точнее… не только про меня.

Я помню, как тогда моя жизнь с ними стала невыносимой. Они будто возненавидели меня. Начали выгонять из дома. Как у нас в доме воцарилась тишина — такая же, как сейчас. Холодная. Очень похожая.

И вот теперь… Теперь я впервые увидела картину целиком.

Они знали. Обо всём. О той семье. О своей утрате. О том, кто в этом участвовал. И когда я привела в дом имя «Кай» — они увидели в этом не любовь, не отношения, не попытку счастья…

Они увидели возвращение прошлого.

Мне стало стыдно. Стыдно так сильно, что захотелось провалиться сквозь пол. Не потому, что я совершила что-то неправильное. А потому что я даже не догадывалась о боли, которую несла в себе моя собственная фамилия.