??????????????????????????Давлю улыбку. Я понимаю, что ей не время и не место. Но легкое дежавю окутывает сейчас дымкой.

— Когда ты таскался за мной в бар, то говорил практически то же самое, Ольшанский. “Я наблюдаю за тобой какой день, и могу только догадываться, какая ты. А мне хочется узнать тебя ближе”, — чуть занижаю голос.

Олег тоже старается не улыбаться. Ведь обстановка не вполне располагает к таким беседам.

— И сколько я так за тобой, — останавливается и переводит взгляд на меня и мое тело, обводит и греет, — таскался?

— Четыре дня, смены, точнее.

— Странно.

— Почему?

— Ты, выходит, оказалась крепким орешком, Нинель. Я должен был управиться за один день.

Грубая шутка. И смеяться не к месту. Но не могу сдержаться. Черт, как у него так получается?

— Все-таки ты самоуверенный…

— Мудак? — зло выплевывает слово. А мне почему-то сердце прокалывают тонкой иглой от смены его настроения. Или от его тона, вновь холодного и отстраненного.

— Нет. Не он, — не хочу называть это слово. Но за твоей и самоуверенностью я и пошла. Не знаю, что в ней такого примечательного было, только на четвертом свидании ты лишил меня девственности.

— И ты пошла… со мной, — на секунду прикрывает глаза. Морщится, будто ему неприятно это слышать.

— Да.

— Тебе никто раньше не говорил, что с малознакомыми мужчинами никуда не надо ходить?

— Нет, — шепчу.

Мы с мамой никогда не делились ничем таким. Отношения — тема запретная, любовь — непонятная, ласка и забота — чуждые. Я никогда не знала и не понимала, что можно, а что нельзя. Только щупала как слепой котенок, а потом обжигалась. Жестко так, до кровавых отметин.

— Никогда так больше не делай, Нинель. Это опасно. Пиздец, как опасно. — В каждом его слове такая злость и ненависть. Пугает. Хочется развернуть его к себе и крикнуть прямо в лицо, что я не знала. Меня не научили. Я просто хотела любви! Чтобы меня кто-то любил.

— Поздно предупреждаешь, Ольшанский. Надо было раньше, — грустно. Хочу завершить разговор.

Я вижу свой двор. Сердце заколотилось в нечитаемом ритме. Снова пальцами ползу по бедру, ногти уже впились в белую кожу. Режу ее, и это отрезвляет.

Олег перехватывает ладонь и слегка сжимает. Дергаюсь от резкой, теплой волны, что маленькими, но упрямыми потоками хлынула от его руки на мою. И убирать он не спешит. Держит. Держит крепко.

— Вон, — голос дрожит, — вон подъезд.

Перед нами только что затормозила машина скорой помощи. Понимаю, это к нам. Ко мне.

И с новой силой обливает леденящей водой сразу сверху вниз, перекрывая доступ кислорода.

Я не хочу отпускать Олега. Он какая-то невидимая мне поддержка. Без слов, без взглядов. Просто его горячая рука, накрывающая мою. Это спасает меня, держит еще в настоящем, но и губит одновременно.

— Мне пойти с тобой? — губит сильнее, добивает. Потому что я не знаю, что он хочет от меня на самом деле. Это банальная вежливость и забота? Или желание узнать меня настоящую, вспомнить тут Нину, что ждала его каждый вечер после того, как он уложит дочь спать.

Мотаю головой. Я безумно этого хочу. Душа кричит об этом. Или это та Нина, доверчивая, незнающая своих границ.

Выхожу из машины. Руками обхватываю себя за предплечья. Мне не холодно, но тело все дрожит, каждая мышца неприятно вибрирует.

— Нинель, — Олег выходит из машины и движется в мою сторону. Цепляю его силуэт. Он высокий, красивый. Взгляд снова хмурый, о чем-то думал сейчас. Не могу оторваться от него, как магнит в него вшит какой-то.

Ольшанский раздевается. Снимает пиджак и протягивает мне. Потом расстегивает рубашку. Черт, зависаю. Мне к дочери надо бегом подниматься, а я мыслями целую его кубики.

— Надень, — приказывает еще.

— Рубашку?

— Ты же не будешь в таком виде с врачами разговаривать, — обводит взглядом. Ему нравится, уверена.

— Не буду, — слушаюсь. Накидываю на платье его рубашку, застегиваю. Длина до середины бедра, длиннее, чем мое платье. Снова хочется ухмыльнуться.

— Теперь иди. Беги, точнее.

Он забирает пиджак и надевает на себя. Без рубашки смотрится смешно, но обворожительно.

— Ольшанский, то пиджак, то рубашка. Следующими отдашь брюки? — все-таки не сдерживаюсь и улыбаюсь ему. Это же его такая забота. Пока мне хватит и ее. Такой маленькой, но теплой.

— Сама блядь снимешь, — а он не улыбается. Хмурится только еще больше. — Иди, Нинель.