И самое ужасное зрелище ждало их наверху. Над главной башней парила фигура птицы, собранная из чистейшего, искрящегося снега. Ее крылья были распахнуты в величественном порыве, перья вырезаны с невероятной, божественной точностью. Но она не двигалась. Она была застывшим мгновением, памятником собственному полету. Ледяные цепи, почти невидимые в мареве, опутывали ее лапы и крылья, приковывая к башне. Феникс — символ возрождения — был пленником, замороженным в вечном ожидании смерти, которая не могла к нему прийти, потому что он был уже частью льда.

И по мере их приближения к центру, они начали видеть людей.

Сначала это были лишь силуэты в боковых переулках, застывшие у окон. Потом они появились и на главном проспекте. Они двигались. Медленно, очень медленно. Их фигуры были закутаны в меха и ткани, выцветшие от времени и холода. Их лица были бледны, почти прозрачны, а глаза… Глаза были пусты. В них не было мысли, не было осознания. Они скользили по Елене и Даниле, не видя их, и продолжали свой путь.

Один из них, старик с бородой, покрытой инеем, нес в руках сверток. Он делал маленькие шажки, потом останавливался, замирал на несколько минут, а потом снова двигался. Его движения были лишены цели, они были ритуалом, смысл которого давно утрачен.

Другая, женщина с лицом фарфоровой куклы, стояла у ледяного дерева и гладила его кору, беззвучно шевеля губами. Издалека это можно было принять за нежность, но вблизи было видно, что ее пальцы в кровь содраны об острые грани льда, а на губах застыла не песня, а одно и то же бессмысленное слово, повторяемое снова и снова.

— Это не жизнь, — прошептал Данила, и в его голосе прозвучал ужас, настоящий, глубинный ужас, который не могли вызвать ни пустоши, ни ледяные стражи. — Это существование. Они… они как заводные куклы. В них нет души.

— Они спят, — сказала Елена, чувствуя, как боль города проникает в нее через ледяную руку, становясь ее собственной болью. — Они застряли в сне, из которого не могут проснуться. Скипетр… он не просто высасывает жизнь из города. Он высасывает ее из них.

Пытаясь найти хоть какое-то укрытие, они зашли в полуразрушенное здание, похожее на старый вокзал. И здесь, в углу одного из залов, Данила заметил нечто иное. Не лед, а оплавленный камень. Небольшой участок стены почернел, и лед на нем растаял, обнажив обугленную кладку. На полу лежало несколько обгоревших стрел с оперением из красного фениксового пера.

— Следопыты, — мрачно констатировал Данила, поднимая одну из стрел. — Они уже здесь. Пролезли, как крысы. И смотри, — он указал на узор оплавления, — они не просто прожгли лед. Они пытались выжечь сам шепот. Видишь эти символы?

Елена присмотрелась. Среди оплавленных линий угадывались древние руны огня, выжженные на камне.

— Они создавали барьер. Очищали пространство. Ненадолго.

— Значит, не все здесь подвластно Скипетру, — в голосе Данилы прозвучала надежда. — Есть способы бороться.

— И есть те, кто уже борется, — добавила Елена. — Но где они теперь?

Ответа не было. Только шепот снаружи, становившийся настороженным, почти враждебным, будто город почуял в этом месте чужеродную, опасную энергию.

Они дошли до центральной площади. Она была огромной, круглой, мощенной черным камнем, который просвечивал сквозь идеальный, как зеркало, лед. В центре площади бился источник — не воды, а чистого света, который вырывался из-под земли и растекался по площади жидкими золотыми ручьями, тут же застывая в причудливые узоры. Но свет этот был слабым, пульсирующим неровно, как аритмичное сердце.

И тут из самого источника, из его пульсирующего света, начал формироваться силуэт. Сначала это была лишь колонна мерцающего воздуха, но вот проступили черты — высокий рост, широкие плечи, лицо, высеченное из ветра и мороза. Это был Буран. Но не тот, что они встречали в лесу. Этот был больше, величественнее, одетый в мундир, напоминающий форму древних имперских генералов, весь сотканный из вьюги и сверкающих льдинок. Его глаза горели не синим, а почти белым светом, в котором не было ни тепла, ни жизни.

Он парил над источником света, его взгляд упал на Елену.

— Добро пожаловать в сердце Империи, Елена Ветрова, — его голос был подобен грохоту далекой лавины, мягкому и разрушительному одновременно. Он не звучал в ушах, а рождался прямо в сознании. — Мы ждали тебя. Хотя, глядя на это, — он медленно повел рукой, очерчивая круг площади, спящих людей, замерзшего феникса и поющие фонари, — ты, наверное, задаешься вопросом: чего же именно мы ждали?

Елена не отводила взгляда. Она чувствовала исходящую от него мощь, но это была мощь угасающей звезды — ослепительная, но обреченная.