Деревья кланяются. Они были не настоящими, а вырезанными из того же вечного льда, что и стена. Ледяные дубы, березы, сосны стояли по краям проспекта, их ветви, усыпанные хрустальными листьями, мягко покачивались, издавая тихий, похожий на бряцание стекляшек перезвон. Когда Елена и Данила пошли вперед, ветви склонились ниже, образуя над их головами мерцающий тоннель. Это был не поклон подданных перед правительницей. Это был поклон рабов, приветствующих нового надсмотрщика, или поклон умирающих, видящих последнего посетителя.

— Они… живые? — тихо спросил Данила, глядя на ледяную листву.

— Все здесь живое, — так же тихо ответила Елена. — И все здесь болеет.

Город стонет, как больной. Шепот «она пришла» постепенно сменился другим, более тихим, более пронзительным фоном. Это был стон. Глухой, протяжный, идущий из-под земли. Он вибрировал в ледяной брусчатке под ногами, отдавался в костях. Иногда казалось, что это шум ветра в бесчисленных ледяных иглах города, но ветра не было. Воздух стоял неподвижно, холодный и тяжелый, как свинец. Этот стон был дыханием Москвы. И в этом дыхании не было жизни — лишь агония, растянутая на десятилетия. Город был похож на раненого зверя, который забился в нору и медленно умирает, не в силах даже крикнуть.

Из рюкзака послышался шорох, и на плечо Елены выбрался домовой. Его мохнатая мордочка была сморщена от печали, а в маленьких глазках стояли слезы, которые тут же замерзали, превращаясь в крошечные бриллианты инея.

— Слышишь, дитя? — его голосок был едва слышен над похоронным пением фонарей. — Это не песня власти. Это предсмертный хрип. Город болен. Скипетр, что должен был питать его, беречь, как сердце, высасывает из него жизнь. Он не поддерживает баланс, он пожирает его, чтобы продлить свою агонию. Трон не правит, дитя. Трон умирает, и тянет за собой все в могилу.

Елена ощутила леденящий холод в самой глубине души. Она смотрела на эту невероятную, устрашающую красоту и понимала: это не величие. Это гробница. Самый роскошный саркофаг в мире.

Они свернули в узкий переулок, надеясь найти укрытие от давящей открытости проспекта. Здесь, у глухой стены, покрытой сложным ледяным узором, сидел старик. В отличие от других, его глаза не были пусты. В них тлела искра осознания, смешанная с невыразимой мукой. Он что-то чертил обломком сосульки на стене — бессвязные линии и цифры.

Увидев их, он замер, и его рука дрогнула.

— Вы… не из снов? — его голос был хриплым, ржавым, словно не использовался годами. — Вы настоящие?

— Мы настоящие, — осторожно сказала Елена, приседая перед ним. — Что с тобой? Что здесь происходит?

— Имя… мое имя… — он попытался вспомнить, и на его лице отразилось страшное напряжение. — Не могу… он забирает имена. Сначала имена… потом лица… потом… — он вдруг схватился за голову. — Больно! Вспоминать больно! Он не любит, когда мы вспоминаем!

— Кто «он»? Скипетр?

— Не имя… не произноси имя! — старик затрясся. — Оно везде слышит. Оно в фонарях, в камнях, в нашем дыхании… Оно боится тебя, девочка. Боится, что ты вспомнишь то, что все забыли. Что зима не должна быть вечной. Что лед… что лед должен таять.

Из переулка на проспект медленно вышла одна из сомнамбул — женщина с пустым взглядом. Она остановилась и уставилась на старика. Медленно, очень медленно, она подняла руку и указала на него.

«Нарушитель… Нарушитель спокойствия…» — прошептали ее безгубые уста, и этот шепот подхватили другие сомнамбулы, появившиеся из соседних улиц. Они не выглядели злыми. Они выглядели как организм, отторгающий инородное тело.

Старик вжался в стену.

— Уходите, — прошептал он. — Пока не поздно. Или останьтесь. Или… вспомните. Вспомните все.

Он закрыл глаза, и искра сознания в них погасла. Его лицо снова стало пустым и безмятежным. Он поднялся и, не глядя на них, побрел прочь, сливаясь с толпой других спящих. Попытка контакта провалилась, но она дала Елене ключ — Скипетр боится памяти. Боится правды.

Они шли дальше, и город открывался перед ними. Проспект вел к широкой площади, а за ней…

Кремль, окутанный инеем. Башни — как ледяные иглы. Он парил в дымчатом мареве, словно мираж. Стены древнего Кремля были скрыты под наслоениями льда, который натек за долгие годы, создав новые, фантастические формы. Башни не просто были покрыты инеем — они превратились в гигантские ледяные сталактиты, острые и хрупкие на вид, уходящие своими иглами в бледное, молочное небо. Они переливались всеми оттенками синего и фиолетового, словно внутри них горел холодный, угасающий огонь. Это была не крепость, а кристаллическое образование, чудовищный по размерам морозный цветок.