Москва.

Елена не почувствовала страха. Лишь холодную, сосредоточенную решимость. Она изменилась. Путь изменил ее. И теперь, с новым слухом и вернувшимся голосом, она была готова встретить то, что ждало ее в конце дороги.

Она бросила последний взгляд на темнеющую гладь Волги позади. Теперь она знала, что Водяной, хоть и был жесток, оказался ее величайшим учителем. Он не забрал ее голос. Он подарил ей безмолвие, из которого родилось истинное умение слышать. И этот дар был страшнее и ценнее любой магии, которую она могла бы представить.

Она посмотрела на Данилу, на его надежное, молчаливое плечо. Потом на огни деревни. И на темнеющий силуэт вдали.

— Пойдем, — сказала она своим, вернувшимся голосом. И это было не предложение. Это было утверждение.

И они пошли. Навстречу огням, ночи и судьбе.

Деревня у подножия холма оказалась нежилой. Не вымершей — покинутой. Словно все ее обитатели разом собрали пожитки и ушли, оставив за собой лишь призрачное эхо былой жизни. Избы стояли с заколоченными ставнями, над покосившимися трубами не вилось дымка, и лишь вьюга заботливо заметала снегом следы последних человеческих ног. Тишина здесь была иной, чем в лесу — не живой и напряженной, а пустой, вымершей, словно вытоптанной сапогами безысходности.

Они прошлись по центральной, единственной улице, и Елена ощущала историю этого места как открытую рану. Вот здесь, у колодца с замерзшим веретеном, дети, наверное, играли в салки. А из этой избы с резными наличниками до последнего доносились песни — она почти слышала их отголосок, застрявший, как заноза, в памяти бревен. Теперь же из щелей в старых стенах на них смотрела лишь слепая, равнодушная пустота. Это была не смерть от льда, как в Вологде. Это была смерть от страха. Люди бежали, куда глаза глядят, лишь бы подальше от линии фронта невидимой войны.

Они выбрали для ночлега крайнюю избу, чуть в стороне от остальных, под прикрытием громадной, облетевшей ветлы. Строение было крепким, с толстыми бревенчатыми стенами, но дверь висела на одной петле, внутрь свободно залетал снег. Данила быстро осмотрел его, нашел в углу еще поленницу дров — странный знак в покинутом доме — и принялся обустраивать ночлег с той же молчаливой эффективностью.

Елена помогала ему, но мысли ее были далеко. Она все еще прислушивалась к миру, к тому новому, безмолвному органу чувств, что открылся в ней за час немоты. Но здесь, в этом мертвом месте, ей отвечала лишь тишина. Земля молчала, придавленная горем, деревья стояли, укутавшись в снежные саваны, и даже духи, казалось, обходили это место стороной. Лишь изредка доносился скрип старых балок под напором ветра, похожий на стон.

Разведя в печурке небольшой, почти безымянный огонь — ровно настолько, чтобы не замерзнуть, но не привлекать внимания — Данила расстелил плащи в самом сухом углу. Они поели молча, прислушиваясь к завыванию вьюги за стенами. Холод пробирался внутрь сквозь щели, цеплялся за одежду, заставлял ежиться. Елена сидела, обхватив колени, и смотрела на прыгающие тени от огня. Возвращенный голос казался ей теперь игрушкой, чужеродным придатком. Ей хотелось снова замолчать, уйти в тот беззвучный мир, где все было ясно и понятно.

— Отсюда до Москвы — день, максимум два, пути, — тихо сказал Данила, прерывая ее раздумья. Он чистил свой нож, движения его были точными и выверенными. — Если, конечно, нас никто не остановит.

— Их здесь нет, — так же тихо ответила Елена, имея в виду Следопытов. — Я не чувствую.

Она не чувствовала их жгучего, пепельного присутствия. Но это не значило, что их не было. Возможно, они просто умели лучше прятаться.

— Все равно нужно быть настороже, — он вложил нож в ножны. — Ложись. Я постою первую стражу.

Она не стала спорить. Усталость валила с ног, тяжелая, как мешок с камнями. Завернувшись в плащ, она прилегла на жесткие доски, положив голову на рюкзак. Домовой, почуяв относительный покой, вылез и устроился у нее в изголовье, свернувшись теплым, шелестящим клубком. Его тихое, мерное потрескивание стало колыбельной.

Сон накатил почти сразу, черный и без сновидений. Но длился он недолго.

Елена проснулась от резкого толчка в бок. Она открыла глаза и увидела склонившегося над ней Данилу. Его лицо в полумраке было напряжено до предела, глаза горели холодным огнем. Он прижал палец к губам, приказывая молчать.

И тогда она услышала.

Сначала — лишь вой ветра. Потом — на его фоне — другой звук. Глухой, мерный скрежет, словно по снегу шли не люди, а нечто тяжелое, облаченное в раскаленную докрасна броню. Скрип замерзшей корки под чудовищным весом. И запах. Горький, едкий, знакомый до тошноты запах гари и пепла.

Они здесь.

Данила бесшумно поднялся, застыв у окна с выбитым стеклом, затянутого рваной холстиной. Он не выглянул, лишь прислушивался, сливаясь с тенью. Елена, сердце колотясь где-то в горле, подползла к нему.