И сквозь всю эту симфонию тихой лесной жизни она вдруг ясно, как удар колокола, услышала еще один звук. Ровный, спокойный, надежный ритм. Тук-тук. Тук-тук.

Она обернулась.

Данила стоял в нескольких шагах, прислонившись к стволу сосны. Он не смотрел на духов, не прикасался к деревьям. Он смотрел на нее. Его руки были скрещены на груди, поза выражала готовность и бдительность. И этот ритм — тук-тук, тук-тук — исходил от него. От его сердца.

Она слышала его сердцебиение.

Оно не было громким. Оно было тихим, глубоким фоном, основой, на которую ложились все остальные «голоса». Оно было ритмом защиты. Ритмом верности. Когда голоса леса начинали сливаться в оглушительный хор, она сосредотачивалась на этом ритме — и он возвращал ей равновесие, напоминая, что она не одна, что есть кто-то, чья жизнь бьется в унисон с ее собственной, пусть и в ином, человеческом, измерении.

Она посмотрела на его руки, лежащие на перевязи ножа. И сквозь немоту до нее донеслась не боль, не агрессия, а усталая, выстраданная решимость. Эти руки помнили вес оружия, но помнили и тепло домашнего очага, которого лишились. Она чувствовала это, как чувствовала память камня. И в этот миг Данила перестал быть просто спутником или защитником. Он стал сложной, многослойной частью этого мира, чью музыку она теперь слышала.

Вдруг ее внимание привлекло движение у корней старой ели. Не физическое, а словно легкое колыхание воздуха, похожее на дрожь пространства. Она остановилась, и Данила мгновенно замер рядом, его рука уже лежала на рукояти. Но Елена качнула головой: нет, не опасность.

Она прищурилась, всматриваясь. И увидела. Вернее, ощутила. Маленькую, полупрозрачную сущность, похожую на девочку с крылышками стрекозы. Лесная девчонка, дух одиночных цветов и заброшенных полян. Она смотрела на Елену широкими, бездонными глазами, полными любопытства и какой-то детской печали. И мысль, долетевшая до Елены, была тонкой, как паутинка: «Ты большая. А я маленькая. Но ты слышишь. Почему ты раньше не слышала?»

Елена мысленно, не зная, сработает ли это, попыталась ответить: «Я была глухой. Я не знала, как слушать».

Сущность удивилась, ее крылышки затрепетали. «Все знают, как слушать. Нужно просто… перестать говорить. Внутри.» И она растаяла, словно ее и не было, оставив после себя лишь ощущение легкой грусти и запах увядшего иван-чая.

Этот миг подтвердил для Елены все. Она не просто слышала мысли деревьев-великанов. Она могла общаться с самыми малыми, самыми тихими обитателями мира. Ее немота стала мостом.

Вскоре они вышли на старую, забытую дорогу. Здесь голоса природы стали тише, приглушенные слоем пыли времен и редкими следами человеческого присутствия.

Именно на этой дороге их остановил Лесник.

Он вышел из чащи внезапно, без единого звука. Высокий, сухопарый, в сером, потрепанном кафтане, с лицом, напоминающим высохшую грушу. В руках он держал длинный посох из темного дерева. Его глаза, маленькие и пронзительные, как буравчики, уставились на них.

— Стой! — произнес он, и голос его был скрипучим, как несмазанная дверь. — Проход по моей дороге — платный.

Данила мгновенно шагнул вперед, снова заслонив собой Елену. Его поза стала официальной, позаимствованной, видимо, из армейского устава общения с местным населением.

— Мы просто идем по дороге, дедушка, — сказал он, голосом ровным, но не допускающим возражений. — Никому не мешаем.

— Мало ли кто куда идет! — отрезал Лесник, стуча посохом о мерзлую землю. — А дорога — моя. Я за ней смотрю. От пьяных да от лихих людей оберегаю. А вы кто такие? Откуда? Документы предъявите!

Елена смотрела на Лесника и… слышала его. Не скрипучие слова, а то, что пряталось за ними. Она слышала его скуку, его жажду хоть какого-то разнообразия в долгом зимнем дне. Слышала его страх — не перед ними, а перед тем, что его маленькая власть над этим клочком леса может быть оспорена. И сквозь это — тусклую, но живую искру доброты, задавленную годами одиночества.

— Документов у нас нет, — честно сказал Данила. — Мы — странники.

— Странники! — фыркнул Лесник. — Это каждый второй говорит. А на поверку — беглые каторжники да шпионы! Может, вы от Огненного Хана? А?

Он уставился на Елену, пытаясь поймать ее взгляд. Она не отводила глаз, и, кажется, что-то в ее спокойном, глубоком взгляде смутило его.

В этот момент из-за спины Елены, из приоткрытого рюкзака, высунулась теневая голова домового.

— А ты, старый хрыч, Пашка, не узнал? — прошипел он своим многослойным шепотом. — Или глаза совсем заволокло от старости да от самогона?

Лесник аж подпрыгнул, его глаза вылезли из орбит. Он тыкал посохом в сторону домового, будто отгоняя нечистую силу.

— Это… это кто?! Ты кто такой?!

— Я-то кто — знаю, — фыркнул домовой. — А ты вот, я смотрю, забыл, как двадцать лет назад у тебя в сторожке печка развалилась, и кто тебе помог новую сложить? Кто мышей от твоих сухарей отвадил? А?

Лицо Лесника Пашки изменилось. Злость и подозрительность сменились растерянностью, а затем и робким узнаванием.

— Неужели… Хозяин?.. Из избушки у Свиного брода?