Но улыбка быстро угасла, смытая новой волной тягостных раздумий. «А что, если я ошибаюсь? — зашептал внутренний голос. — Что, если лед и вправду лишь красивая тюрьма? А огонь Хана — не слепая ярость, а болезненное, но необходимое очищение?» В памяти всплыли слова Следопыта из поезда: «Огонь дает жизнь». И в них была своя, ужасающая правда. Вологда с ее застывшими жителями — разве это жизнь? Замороженные деревни Севера — разве это порядок? Нет. Это смерть, облаченная в сверкающие одежды.

Она посмотрела на свою руку. Под серебряным ободком перстня угольный глаз, оставленный Следопытом, слабо пульсировал, будто чувствовал направление ее мыслей.

— Ты боишься, что он прав, — констатировал домовой, его голос прозвучал прямо у ее уха.

— Я боюсь, что все они по-своему правы, — тихо ответила Елена. — Императрица, цепляющаяся за порядок любой ценой. Хан, видящий спасение в тотальном разрушении. Леший, говорящий о балансе, но не указывающий пути. Каждый из них ослеплен собственной болью и видит лишь ее.

— Тогда найди то, что объединяет их боль, — посоветовал домовой. — То, что видят они все, но по отдельности. В этом и будет ключ.

Каша была готова. Елена ела медленно, почти безвкусно, просто чтобы наполнить желудок, и грела о теплый котелок окоченевшие пальцы. Ночь опустилась на тайгу стремительно и бесшумно. Небо затянуло плотным, непроницаемым одеялом туч, ни одна звезда не пробивалась сквозь него. Завернувшись в поношенный плащ, она положила ветку ольхи под голову вместо подушки и закрыла глаза, надеясь на хоть несколько часов забытья.

Но сон не приходил. Его место занял другой звук. Не безобидный шорох ночного зверька и не убаюкивающий шелест листвы. Это были шаги. Тяжелые, мерные, не скрывающие своего присутствия. Они приближались к ее лагерю с неотвратимой уверенностью.

Она не открыла глаз, лишь замедлила дыхание, притворившись спящей. Сердце бешено колотилось где-то в горле, но руки, лежащие на груди, оставались неподвижными и холодными. Детский страх, тот самый, что она отдала лешему, больше не сковывал ее. Его место заняла холодная, собранная бдительность.

Шаги замерли у самого края защитного круга.

Елена почувствовала жар. Исходил он не от тлеющих углей. Это был жар живого существа. Но привычного запаха человеческого пота, кожи, дорожной грязи не было. Вместо него в нос ударил едкий, горький аромат гари, паленой коры и горького пепла.

Она открыла глаза.

Перед ней, по ту сторону соляной линии, стоял Огненный Следопыт. Высокий, закутанный в черный, поглощающий свет плащ, безликий и бездушный. Там, где должно было быть лицо, колыхалась лишь тень, и в ее глубине горели два уголька, лишенные всякого выражения. В его руке был не меч и не кинжал, а жезл из обугленного, потрескавшегося дерева, и на его конце плясало, извивалось пламя. Но пламя это было не желтым или красным, а холодным, пронзительно-синим, и от него веяло таким же леденящим холодом, как от самого глубокого льда.

— Ты далеко зашла, Ветрова, — произнес он. Его голос был похож на треск горящего под дождем дерева, на гулкий грохот рушащейся в огне кровли.

— Я иду туда, куда должна, — ответила Елена, не поднимаясь с земли. Ее собственный голос прозвучал на удивление ровно.

— Москва не примет тебя. Трон дрожит от одного твоего дыхания. Он боится льда, который может растаять, унеся с собой всю его власть.

— А Хан? — спросила она. — Он примет того, кто несет огонь, что не согревает, а лишь испепеляет?

Следопыт замер на мгновение, будто этот вопрос застал его врасплох. Потом, тише, почти беззвучно, проскрипел:

— Ты видела Вологду. Ты видела, как лёд останавливает жизнь, превращая ее в вечный памятник самой себе. А теперь взгляни туда, откуда я пришел.

Он поднял свой жезл. Синее пламя вспыхнуло ярче, и в поднимающемся от углей паре между ними заколебались, проступили видения. Елена увидела выжженные, потрескавшиеся поля, уходящие до горизонта. Увидела русла рек — не наполненные водой, а глубокие, зияющие трещины в иссохшей земле. Увидела черные, обугленные скелеты деревень, и на их фоне — женщину, держащую на руках ребенка. Кожа младенца была сухой и полупрозрачной, как старый пергамент, его глаза закрыты, губы растрескались от жажды.

— Твой лёд высасывает жизнь из нас, — голос Следопыта прозвучал с новой, жуткой силой. — Каждая снежинка, что ложится на стены Кремля, каждая сосулька на его башнях — это чья-то не пролитая слеза, чья-то последняя капля влаги, украденная у моей земли. У земли, которая горит.

Елена пошатнулась. Она не просто видела эти образы — она чувствовала их. Чувствовала сквозь лед в своих собственных жилах, сквозь магию, что стала частью ее. Это была не чужая, абстрактная боль. Это была боль, в которой была и ее вина. Вина ее рода, ее наследия.