Время разговора — десять минут. Моё сердце делает сальто и уходит в пике.

Десять минут.

Пока я валялась в кровати и рассуждала о призраках в сушилке.

— Это тебе.

— Что?

— Этот звонок. Для тебя, — повторяет она спокойно.

Я общаюсь с четырьмя людьми. Один из них — в этой комнате.

— Прекрасно. Тогда дай.

— Только… — Она прикусывает губу. — Дай шанс. Будь с открытым сердцем.

Моё сердце будет открыто, когда оно разорвётся от ужаса прямо здесь, в этой комнате.

— Телефон. Сейчас.

— Окей, — говорит она и осторожно протягивает трубку, как сапёр. — Класс. Спасибо, мам. Ты супер.

— Не лести, — шепчу я сквозь зубы.

Она дрожащей рукой показывает мне большой палец.

Я подношу телефон к уху. Дышу, как дракон. Или как маньяк. Или как маньяк-дракон. Пытаюсь урегулировать сердцебиение — не выходит.

— Кто… — облизываю пересохшие губы, стараюсь выровнять голос.

Хочу звучать внушительно. Хочу — устрашающе.

— Кто это, чёрт возьми?

Пауза. На том конце лёгкий звук. То ли кашель, то ли… смешок?

Всё моё беспокойство сжимается в ком. Осталась только ярость.

— Я сказала что-то смешное?!

— Думаю, вы сами поймёте, что именно, — отвечает голос.

Он слишком спокоен, чтобы удивиться тому, что вместо ребёнка с ним говорит разъярённая женщина.

— Здравствуйте. Меня зовут Эйден.

— Прекрасно, Эйден, — говорю я, глядя на дочь, сидящую на краю кровати с ногами, подтянутыми к груди.

Она укутана в одеяло с русалками, и на мгновение мне кажется, будто ей снова четыре — волосы в неровных хвостиках, босые ножки болтаются над полом. Мигаю — ей снова двенадцать. Взгляд внимательный. Взрослый.

— И почему ты разговариваешь с моим ребёнком в десять часов сорок две минуты вечера?

Ещё одна пауза.

— Представляешь, она мне позвонила?

— Мне плевать, что она тебе позвонила, — у меня срывается голос. — Хоть бы она оказалась тайно Джеком Ричером3 и это был захват заложника — ей двенадцать лет!

Майя хлопает ладонями по глазам и с тяжёлым вздохом падает на кровать.

— Мне не нравится, на что ты сейчас намекаешь, — говорит он.

— А мне не нравится, что ты этим занимаешься.

— Подожди секунду. Если бы ты дала мне объяснить…

— У тебя что, привычка болтать по ночам с несовершеннолетними?

— У меня вообще нет никаких привычек, связанных с несовершеннолетними! — он заикается.

Голос Эйдена срывается — и это прекрасно. Никакого веселья больше. Наконец-то.

— Я не... — он пыхтит, фыркает, издаёт целую симфонию раздражённых звуков. — Знаешь что? Давай начнём сначала.

— Нет уж. Мне этого разговора вполне хватило. Я кладу трубку.

— Подожди!

— Чего?

— Объяснения.

— Уверена, у тебя отличное объяснение. Мне оно неинтересно.

Он издаёт ещё один глухой рык в трубку.

— Тогда спроси у Майи.

— Что?

— Раз уж ты мне не веришь, спроси у Майи, зачем она со мной разговаривает по телефону в такое позднее время.

Голос Эйдена становится низким. Хриплым. Как шторм, который резко обрушивается на бухту и застревает там — один раскат грома накрывает другой, пока всё вокруг не начинает дрожать. Или это у меня внутри буря. Я уже не различаю.

Я щурюсь, отодвигаю телефон от лица и прикрываю микрофон ладонью.

— Ты вступила в секту? — спрашиваю я у Майи.

Он и правда звучит как сектант. Или, как минимум, глава пирамиды по продаже эфирных масел.

Она качает головой. Молча.

— Это крик о помощи?

Уголки её губ подрагивают в намёке на улыбку, но она вовремя одёргивает себя.

— Не для меня, — бормочет она.

— Это что сейчас было?

— Она имеет в виду, что это крик о помощи для тебя, — вмешивается Эйден.

Может, его голос и действует на доверчивых бедняжек, которых он втягивает в свой масляный культ, но на меня — нет.

— Да, это крик о помощи. Но для тебя. Именно поэтому она позвонила.

— Помощь в чём? — раздражённо бросаю я.

Меня бесит, что он это услышал.

Я в двух секундах от того, чтобы швырнуть телефон в мусоропровод. Моё терпение испарилось. Исчезло. Превратилось в пыль и забилось куда-то в бельевой шкафчик к махровым полотенцам и машинкам на батарейках, которые Майя запихнула туда лет в шесть. С тех пор никто их не видел.