— Да не могу я у тебя на шее сидеть, мам, — хочу ей объяснить, зачем так сделал.

Тяжело вздохнув, она тянет полотенце к груди.

— Ох, Саша-Саша…

А в глазах стоят слезы.

У самого кадык дрожит. В носовых ходах становится так беспонтово, что я с адской болью прокачиваю сквозь них воздух. А когда она бросается ко мне, раскрыв объятия, и обнимает, грудак жжет, словно мне прямой панч под сердце засадили.

Мама плачет навзрыд — громко и судорожно. И ее слезы для меня тяжелее любого наказания, тюрьмы, хуже пыток. Пожизненный приговор.

— Мам… Прости меня, мама… — рука трясется, пока по голове ее глажу.

Из глаз и носа позорно бежит. А ведь сто лет не ревел. Даже на похоронах. Сука!

И вскоре уже она меня утешать начинает.

— Не надо, сынок… Ты не терзай душу себе, назад ничего не воротишь… Ты мне вот запретил тебя навещать, так я в церковь ходить стала. И ты бы сходил, родной. Ты же у меня крещеный. Исповедался бы, причастился. Батюшка бы направил, что и как. Все легче бы стало…

Уже не удивляюсь ее словам и тому, что она молится дома.

Мама стала очень набожной. В квартире появились иконы. На кухне отрывной православный календарь висит.

Стоим так еще довольно долго. И я ног почти не чувствую — так отвык от объятий, от тепла, от искренности, от эмоций. От матери отвык, а для нее я будто бы все тот же. Как малого меня гладит и успокаивает, пока не подрывается:

— У меня же картошка!

Продолжая утирать фартуком уголки глаз, мама к плите подскакивает.

В воздухе пахнет горелым.

Я мою руки и на табурет с торца стола приземляюсь.

Мама снимает крышку с чугунной сковороды и отработанными годами движениями перемешивает картошку так, чтобы поджаренный слой оказался наверху и ничего не развалилось. Помню, в детстве называли эти румяные ломтики “рыбками”, а еще помню, как мама мной гордилась.

В восемь лет я пошел в секцию бокса недалеко от дома. Но не ради самого бокса. Отчима мечтал отлупить за то, как с мамой обращается. Только он вскоре от нас ушел, а я в спорт втянулся. В четырнадцать дебютировал на юниорском чемпионате.

В стране тогда черт-те что творилось. Гиперинфляция. Цены с шестью нулями. Мама из больницы еду и хлеб носила. А я все дни до школы или после проводил в тренировочном зале.

В девяносто четвертом в старшей категории вышел в финалисты, а еще через год одержал победу. Потом еще дважды выходил в финал юношеских национальных первенств. В универ параллельно поступил на физкультурный. Мама настояла, чтобы помимо бокса у меня была профессия. Я всегда был послушным сыном. Поступил. Но сам, конечно, грезил о большом спорте. Учеба тому не мешала. Меня ждало светлое будущее…

И вот он — я, сижу и чиркаю ручкой на последней странице газеты, выискивая себе хоть какую-нибудь вакансию.

Пару звонков с утра уже сделал. В одном месте отбрили сразу, когда сказал, что вышел по УДО. В другом статью спросили и следом отбрили. Но у меня предписание. Нужно трудоустроиться в течение месяца, иначе будут проблемы. Только, блядь, как найти работу, если с условкой никуда не берут? Какой-то замкнутый круг. Неудивительно, что многие возвращаются назад в тюрьмы.

Нет, лично я не собираюсь, но система очень тому способствует.

Читаю дальше. Обвожу ручкой пару вариантов: “разнорабочий на стройке” и “охранник складских помещений”. Складываю газету. Мама на стол накрывает.

— Сама не будешь, что ли? — обращаю внимание, что она только мне картошку поставила.

— Нет. Я чай попила.

Я хватаю вилку, кусок хлеба и налегаю.

Мама с суток пришла, поспала пару часов и встала. У нас, типа, позднего завтрака сегодня.

Я ем, она газету берет, разворачивает и пробегает взглядом по выделенным объявлениям.

— Саш, я еще в домоуправлении нашем спрошу, может, им дворник нужен. Тебе же сейчас для справки главное. А потом подыщешь что получше, — предлагает участливо. — Спросить?

— Да я сам схожу. Не надо, — мотаю, активно пережевывая.

— Хорошо, что напомнил… — так и не договорив, она уходит зачем-то.

Возвращается с какой-то котомкой, связанной из мужского носового платка. Узнаю платок сразу. И сердце обрывается.

Но когда она его развязывает, даже и не знаю, как реагировать. Там деньги лежат.