Первый вопрос очевиден, как яма на дороге: что делать с руинами? Я прикинул объём работ. Сортировка и вывоз мусора в промышленных масштабах: металл в одну кучу, пойдёт на переплавку, камень, что уцелел, в другую, пригодится при строительстве, остальное на свалку или сжечь к дьяволу.

— А не легче ли просто отстроить город на новом месте? — подал голос Норман, владелец сгоревшей конторы. Голос у него был мягкий, вкрадчивый, как у продавца подержанных машин, но говорил он, по сути, дело. — Прямо рядом со старым. Так мы сэкономим кучу времени на расчистке.

Марона резко качнула головой.

— Город уже спланирован, улицы проложены, подвалы вырыты. Небольшая расчистка — это меньше труда, чем строительство целого города с нуля, — она пыталась апеллировать к логике, но я слышал в её голосе совсем другое, отчаянное желание уцепиться за прошлое.

— Прошу прощения, миледи, но я в этом не уверен, — мягко возразил местный банкир. — Мы можем скопировать планировку, а вырыть новые подвалы проще, чем разгребать весь этот хлам.

— Город не сдвинется ни на дюйм, — отрезала баронесса, и в её голосе зазвенела сталь. И тут она сказала то, что думала на самом деле. — Если отстроимся на руинах наших старых домов, это станет нашим триумфом, если же мы повернёмся к городу спиной, пепелище никогда не даст забыть о нашем поражении.

И вот тут она была права на все сто процентов. Восстать из пепла — это мощный символ, а убежать, поджав хвост, и строиться рядом, каждый день глядя на памятник своему поражению, убьёт дух быстрее любой чумы.

Но городские старшины, похоже, этого не понимали, они с тревогой переглянулись, думая о затратах и рабочей силе, а не о боевом духе.

— Мы всегда можем расчистить старый город позже, — предложил Морван, представитель ремесленников, пытаясь найти компромисс. Типичный ход, когда боишься сказать «нет» начальству. — Могли бы разбить там мемориальный сад. Или фруктовый…

— Я сказала… — Марону вдруг прорвало, голос сорвался на крик, полный боли и ярости, но она резко оборвала себя на полуслове. В повисшей тишине слышалось только её тяжёлое дыхание, затем она глубоко вздохнула, пытаясь вернуть себе самообладание, и ледяным властным тоном продолжила. — Каждый из жителей сам решит, где построить свой дом, но поместье Монтшэдоу мы восстановим там, где оно всегда стояло. И любому, кто захочет строиться на новой земле, придётся заключить с провинцией новые договора аренды.

Ух ты, а это уже удар ниже пояса! Марона явно находилась на грани и использовала последнее оружие, свою власть. Плохой знак.

— Разумно ли это, миледи? — с несчастным видом запротестовал Норман. — Люди и так настрадались. Нам нужно сделать переход как можно проще, где бы мы ни строились.

Баронесса стояла, в ярости раздувая ноздри, и смотрела на холм, за которым скрывался мёртвый город. Я видел, как дрожит её нижняя губа, как побелели костяшки стиснутых кулаков. Ещё секунда и плотину прорвёт. Пора вмешаться.

Я шагнул вперёд, мягко, но настойчиво вставая между Мароной и советом.

— Миледи, — произнёс я нарочито деловым тоном, — мне нужно срочно обсудить с вами один важный вопрос. Конфиденциально.

Её служанки, до этого находившиеся как на иголках, заметно расслабились. Я поймал благодарный взгляд Гарены, она всё поняла, а вот Марону явно разозлило моё вмешательство.

— Позже, — отрезала она, не глядя на меня.

— Дело не может ждать, миледи, — я позволил себе нотку стали в голосе.

Она смерила меня ледяным взглядом, но, видимо, что-то в моём лице заставило её уступить. Нехотя, с подчёркнуто прямой спиной, она последовала за мной к моему ящеру. Я помог ей подняться в седло, ощутив, насколько напряжено её тело, и запрыгнул следом. Пока уводил своего скакуна прочь от лагеря, в тишину степи, она молчала, но это молчание давило тяжелее любых упрёков.

— Мне не нужна ничья заботливая рука, чтобы опереться! — резко бросила она, когда огни лагеря остались позади. — Да, вид Тераны… Его трудно вынести, но это не отменяет моих обязанностей!

Не стал спорить, вместо этого притянул её чуть ближе и мягко поцеловал в шею у самого основания волос. Марона вздрогнула, но не отстранилась. Отъехав ещё немного, я осторожно ссадил её на землю, спешился сам и расстелил на сухой траве свой плащ. Она наблюдала за моими действиями, скрестив руки на груди, само воплощение гордыни и упрямства, но когда сел на плащ и, взяв её за руку, потянул к себе на колени, она не сопротивлялась. Я прижал возлюбленную к своей груди, её тело казалось твёрдым и напряжённым, как сжатая пружина.