— Что за хрень ты несёшь? У меня есть работа, и я не должен сидеть возле постели этого мудака, который, напомню тебе, подставил меня, кинул и даже не соизволил сообщить о том, что у него грёбаные проблемы. А я спрашивал его об этом, — злясь, рычит Роко.

Мне очень жаль, Роко. Я должен открыть глаза и извиниться перед ним. Я должен достать деньги. Много денег, чтобы вернуть ему всё до цента. Я снова в минусе. Опять.

— Я не об этом говорю. Ты делаешь то же самое, что сделал и тогда, когда я была в больнице после изнасилования. Ты сбегаешь. Тебе противно смотреть на нас.

— Что? Иди на хер, Рэй. Просто иди на хер.

— Стой, я сказала!

Раздаётся глухой грохот. Чёрт…

— Отвали, Рэй.

— Почему ты снова так поступаешь, Роко? Почему ты бросаешь его? Теперь он тебе противен? Я тебе тоже противна? Мы грязные для тебя?

— Рэй, просто заткнись. Ты ни черта не понимаешь.

— Так объясни мне. Объясни, почему ты сбегаешь. Ты даже не смотришь на него. Ты и на меня не смотрел. Ты, блять, кинул меня! Ты…

— Кинул? Я кинул тебя? А ты не помнишь, как ты отреагировала, когда я вытащил тебя оттуда? Что ты сделала, когда я нашёл тебя? Это я нашёл тебя там, в этой грёбаной клетке, пока отец разбирался наверху! Я! И что ты сделала? Ты орала и называла меня ублюдком, насильником и другой хренью! Ты била меня и обвиняла в насилии! И когда ты смотрела на меня, то в твоих глазах был животный страх, потому что я грёбаный мужчина! — выкрикивает Роко.

Господи. Я не знал, что Рэй пережила подобное. Я знал только в общих чертах, но не такие подробности.

— И теперь ты хочешь, чтобы я остался рядом с парнем, пережившим жестокое изнасилование? Ты хочешь, чтобы я снова смотрел в его глаза, в которых видел себя животным, насильником и ублюдком? Я не могу! Я просто не могу пережить это во второй раз, Рэй! Я не могу! Он пытался, блять, продать мне своё тело, как будто это нормально! Он, блять, разделся передо мной и встал раком, умоляя, чтобы я его выебал! Вот такого! И он считал, что я сделаю это, что я такой! Вот так вы оба думаете обо мне! Вы считаете, что я могу поступать так! Да я, блять, убийца! Да, я убиваю, но, блять, не насилую людей, не принуждаю их хотеть меня и трахаться со мной! Я не насильник, поняла? Я не виноват в том, что рождён мужчиной! Не виноват в том, что я, блять, постоянно оказываюсь первым рядом с вами и моментально становлюсь опасностью для вас, потому что я, блять, урод! Я не виноват! И не останусь здесь, поняла? Тебе нравится играть роль сестры милосердия, а у меня есть ответственность! У меня есть своя жизнь, и я не позволю ни тебе, ни ему снова сделать меня козлом отпущения в ваших проблемах, в ваших неверных решениях и в вашем выборе! Вы выбрали не тех, кому стоит довериться! Вы не выбрали меня! Так что иди ты на хуй, Рэй, со своими претензиями! Иди на хуй!

Дверь, как я подозреваю, громко хлопает, отчего я вздрагиваю и сильнее жмурюсь. Я понятия не имел, что натворил подобное. Я не помню. И мне… чёрт, так жаль. Я не считал Роко плохим парнем. Немного ненормальным, да, но точно не насильником. И я… боже мой, я же сказал ему, что не стану его шлюхой, ещё раньше обвинив в домогательствах. Хотя он этого не делал. Он заигрывает со всеми. Это его нормальное состояние. А я был слишком взвинчен, напряжён и уже изуродован. Чёрт.

— Я знаю, что ты проснулся. Роко всегда был слишком громким, — мягко говорит Рэй.

Приоткрываю глаза, мутным взглядом глядя на неё. Она мягко улыбается мне и подносит стаканчик с трубочкой к моим губам.

— Прости, что тебе пришлось всё это услышать вот так. Но я хотела, чтобы ты понял — Роко не монстр. Он хороший человек, Дрон. Он никогда бы не причинил тебе вред.

Делаю несколько глотков и киваю. Рэй убирает стаканчик и садится в кресло, стоящее рядом с моей койкой.

— Ты… должна извиниться… перед ним, — с трудом хриплю я.

Она удивлённо приподнимает брови.

— Он же думает… что ты до сих пор обижена на него. Это не так… извинись перед ним, — добавляю я.

— Роко переживёт, — Рэй безразлично пожимает плечами.

— Это не так. Он не… переживёт. Он помнит. Ему больно, Рэй. Ему очень… больно. И я тоже причинил ему боль. Мне так жаль… прости мня. Мне жаль. Я хотел сбежать… я собирался. Я… не помню, — хрипя, произношу и прикрываю глаза, пот от усилий сказать всё это скапливается у меня на лбу и стекает по вискам.

— Эй, не переживай. Всё окей. Хорошо, что тебя Роко нашёл. Он немного свихнулся на заботе о тебе, поэтому ты и жив. Он не причинит тебе вреда.

Знаю. Я знаю об этом. Я всегда подсознательно знал об этом. Но я его так обидел. Господи, что мне делать теперь? Это Роко нашёл меня. Он думал обо мне, волновался за меня. А я? Я даже не смог ему всё рассказать. Я боюсь, что останусь, вообще, ни с чем. Хотя бы так я работал, у меня была возможность приносить деньги. Требуемые от меня суммы с каждым днём становились всё выше и выше. Меня это нервировало. Сильно. Я был чересчур взвинчен. Простит ли меня когда-нибудь Роко? Вряд ли. Я не заслужил прощения. И всё это не кончилось. Кошмар будет продолжаться. Они найдут меня. Они достанут меня, потому что я сам приду к ним. Чёрт. Я до сих пор не имею понятия о том, сколько должен Арсену. Они не назвали мне цифры. Я просил, обещал, что отдам всё, только мне нужно было время. Я хотел выиграть, стать чем-то большим, чем белым дерьмом, но меня наказали за то, что я пытался скрыть деньги. Это так. Я хотел… спрятаться. Хотел поесть нормально и выспаться, растянуть эти деньги на несколько дней, потому что я, правда, едва держался на ногах. Но отец нашёл деньги, и тогда… я уже не помню… не хочу помнить этот ад.

Я провёл в больнице пять дней, боясь каждого шороха и испытав семь панических атак, девять кошмаров и множество различных процедур, чтобы врачи могли проверить, как идёт заживление трещин и разрывов в моей толстой кишке. И это отвратительно стыдно. Раздвигать ноги или стоять на коленях, пока тебя осматривают, мерзко. Но ещё хуже смотреть на своё обнажённое тело и лицо. Нет, дело не в синяках и ссадинах, порезах и двух новых швах. Дело в отвращении к этому члену между моих ног, к этой дырке, через которую трудно срать, в разорванных сосках, где раньше был пирсинг. Мне нравится мой пирсинг, но теперь всё зарастает. Мне нравилось причинять себе боль, отсюда любовь к большим татуировкам, пирсингу и травке. Когда больно, тогда я живой. Если не больно, значит, я мёртв. И мне нужно было напоминать себе, что я ещё живой, ещё дышу, и всё, что окружает меня, не иллюзия.