Студия превратилась в странный механизм, где детали были соединены ненавистью и необходимостью. Лена полировала звук до стерильного блеска. Алиса переписывала очередной пресс-релиз, вычеркивая все следы того самого «нестандартного подхода», который еще час назад считался их главным козырем.

— Пятнадцать минут, — Лена откинулась в кресле. — Готово. Не гениально, но должно сработать.

Алиса отправила письмо Ковальскому — демка получилась именно тем, что он хотел видеть.

Иван смотрел на двух женщин. В этот момент обе они, он был в этом уверен, ненавидели его больше всего на свете. Но они вернулись и сделали свою работу. Он хотел сказать «спасибо», но слова застревали в горле. Вместо этого он произнес:

— Простите.

Лена резко встала, ее стул с грохотом отъехал назад.

—Ваня, вот сейчас просто замолчи.

****

Вечером Алиса разбирала почту за своим ноутбуком, пытаясь заглушить внутренний хаос рутиной. Вдруг она остановилась на письме от саунд-продюсера Ковальского с техническими правками.

Она в задумчивости взяла телефон. Это был единственный законный предлог нарушить молчание, повисшее после ухода из студии. Нужно ли это делать?

Она переслала ему письмо. Без комментариев. Только сухие, профессиональные правки.

Через минуту пришел ответ. Не в почту. В личные сообщения.

Иван: «Перегруженный синтезатор режет слух. Упрощу. Понял по правкам».

Иван: «Завтра я в 10 у отца. Сам разберусь.»

Алиса посмотрела на экран. Он не извинялся и не лез с сантиментами. Он говорил с ней на их новом, общем языке — языке отчетов о проделанной работе и не прозвучавших извинений. В этой фразе «Сам разберусь» читалась странная взрослая ответственность, которой в нем раньше не было.

Она медленно напечатала:

Алиса: «Упрости синтезатор. Удачи завтра.»

Правило было нарушено. Но сегодня это казалось не слабостью, а единственно верной стратегией.

Особняк был настолько огромным, что Иван никогда не понимал, зачем такие площади его отцу и паре помощников, находившихся у него в круглосуточном доступе. Иван шел по длинному, темному коридору, окна которого выходили в тихий внутренний дворик, в котором не было и намека на суету улицы. Он шёл вглубь особняка, в оранжерею. Не в кабинет. Хороший знак.

Иван толкнул тяжелую дубовую дверь. Отец стоял спиной ко входу, склонившись над низким столом из темного дерева. На столе, в простом керамическом горшке, рос карликовый можжевельник. Его ветви были причудливо изогнуты, словно застыли в немом крике. В руках у Аркадия Петровича были маленькие стальные ножницы с длинными ручками. На столе рядом лежала аккуратная горка из срезанных веточек, уложенных ровными рядами.

Иван встал в проёме, наблюдая. Отец не обернулся, не подал виду, что слышит его. Всё его внимание было приковано к дереву. Пальцы в тонких перчатках — Иван удивился, зачем они вообще нужны, — медленно провели по ветке, нащупывая что-то.

Нашёл.

Быстрое, точное движение. Молодой побег, тянувшийся вбок с упрямой жизненной силой, упал на бархатную подушечку, приготовленную специально для этого.

Только тогда Аркадий Петрович медленно повернулся. На его лице не было и тени напряжения, а взгляд был чист и спокоен, как офис после окончания рабочего дня.

— Жалеешь ветку — губишь дерево, — Аркадий Петрович отложил ножницы и вытер перчаткой лоб. Голос у него был глуховатый, уставший. — Вот эту, видишь? — он ткнул пальцем в свежий срез, — Она тянет столько сил, что центральный ствол начинает кривиться. Ещё чуть-чуть - и годы работы к чёрту.

Его взгляд скользнул по Ивану сверху вниз — от небрежно зачесанных волос до кроссовок, чуть запачканных уличной грязью. Ивану сразу показалось, что это он растет не туда, куда надо.

— Природа, Иван, не знает меры. — Аркадий Петрович снова повернулся к столу. Он бережно взял только что срезанную ветку, покрутил ее в пальцах, изучая свежий срез. — Ее главный принцип — избыток. Вырастить как можно больше побегов, авось какой-то выживет. Хаос в чистом виде.

Он положил веточку в общую кучу, так же ровно, как лежали остальные. На бархатной подушечке осталась капелька липкой смолы, и Аркадий Петрович с досадой потер перчатку о перчатку.

— Но настоящее искусство... — он провел рукой над изогнутой кроной бонсая, уже не касаясь ее, — начинается с ограничений. С умения убрать все лишнее. Оставить только суть.

Иван молчал, слушая этот вечный, заезженный монолог. Чего только ни придумывал отец, чтобы научить его правильно жить. В прошлый раз это была лекция об инженерах. Он хотел сказать что-то резкое, придумать умный ответ, но в голове вертелась только какая-то дурацкая фраза из старой песни, и он с трудом подавил улыбку.