Тут я не могу не рассмеяться. Ловко сработано.

— Да, боюсь, я проигнорирую твой совет. На самом деле, я заберу все непотребные листки, что у тебя найдутся, о смерти некоего лорда Лесли. Если у тебя их пока нет, прошу — откладывай для меня любые, что получишь, а я заплачу за них по полтора пенса.

— О-о, думаю, вы об этом пожалеете, мисс. Давайте я предложу вам честную сделку как новому клиенту. Четыре штуки за три пенса, и любые другие — по тому же тарифу.

Он протягивает тот листок, что предлагал Саймону, и еще три других.

— Мне нужны только те, что по делу Лесли, — уточняю я.

Он проводит испачканной чернилами рукой по пачке у своих ног.

— Они сегодня все про убийство Лесли, мисс. Уже четыре вида, а к закату, чую, будет вдвое больше.

Я поворачиваюсь к Саймону:

— Так быстро?

— Настолько быстро, насколько их успевают печатать, — отвечает Саймон.

— И сочинять.

— О, это совсем недолго, если смешать крупицу фактов с изрядной долей воображения.

Мальчишка хмыкает:

— Крупицу фактов? Да в каждом из них чистейшая правда!

Саймон держит два листка рядом.

— Значит, правда в том, что лорда Лесли убили и в его собственной постели, и в постели его любовницы одновременно?

— Возможно, он считал постель любовницы своей собственной, — парирует малец.

— Справедливо, — вставляю я. — Истина — штука переменная и зависит от интерпретации.

— Именно так, мисс! — подхватывает пацан. — Я это использую. Звучит больно заумно.

Саймон ворчит, что я «поощряю сорванца», пока мы забираем все четыре листка. Когда я собираюсь расплатиться, Саймон меня останавливает.

— Запиши на счет доктора Грея, — велит он мальчишке. — Так ты больше заработаешь.

— И то верно. Благодарю, сэр. Мне сохранять остальные, как просила барышня?

— Да, и разреши ей забирать их для доктора, нашего общего нанимателя.

Отойдя, я забираю у Саймона один из листков. Затем останавливаюсь и поворачиваюсь к мальчишке.

— Могу я узнать твое имя?

— Томми, мисс.

— А я Мэллори. Завтра зайду за остальными. О, и еще: лорд Лесли умер не в своей постели и не у любовницы. Он был дома, в охотничьей комнате.

Лицо Томми вытягивается.

— Как-то разочаровывающе.

— Нет, потому что сейчас будет самое интересное. — Я наклоняюсь и шепчу: — Он был в комнате один, когда умер. В комнате, где нет других выходов, нет открывающихся окон, и… дверь была заперта.

Глаза Томми округляются. Затем сужаются.

— А вы-то откуда это знаете?

— Потому что я там была, разумеется, — бросаю я и ухожу.

Ошеломленное молчание. Затем нам в спину доносится смех мальчишки, а Саймон только качает качает головой.

Вернувшись домой, я уже собираюсь устроиться поудобнее с газетами, как из своей поездки возвращается Айла. Услышав, что она вошла, я выхожу к двери и застаю её стягивающей перчатки.

— Мэллори, — говорит она. — Как раз тебя я и хотела видеть. Полагаю, у Дункана готовы образцы? У тебя есть время протестировать их вместе со мной?

— Конечно.

— Прекрасно. Сначала позволь мне спуститься и выпить стакан воды. На улице довольно душно, а я шла пешком.

— Я сама принесу. Подождите в библиотеке, переведите дух, прежде чем начнем работу.

Её губы дергаются в улыбке.

— Слушаюсь, мамочка.

Когда я возвращаюсь, Айла сидит в кресле в библиотеке, пытаясь хоть немного расслабиться в своем корсете; её голова поникла, выдавая крайнюю степень усталости.

— Тяжелый выдался денек, — замечаю я, входя. — А ведь еще и полудня нет. Вы, должно быть, изнурены дорогой.

— Я выживу. Однако я не стану возражать, если твоя опека дойдет до того, что ты настоишь на ослаблении моей шнуровки, раз уж я какое-то время буду дома.

Я подаю ей стакан воды и жестом прошу подняться. Не имея личной горничной, Айла обычно полагается на Алису, когда нужно затянуть корсет. И хотя я уже начинаю набивать в этом руку, расслаблять его у меня получается гораздо лучше.

— Как вы держитесь? — спрашиваю я, развязывая тесемки корсета. — Мне жаль, что вам пришлось узнать о зяте таким образом.

— Хм-м.

— Я бы выразила соболезнования, но не уверена, насколько вы были близки.

— Я презирала Гордона. Единственное хорошее, что он сделал, — на его фоне Эннис казалась само очарование. Он был худшим сортом знати: из тех, кто принимает удачу при рождении за личное достижение. Будто он сам выбрал родиться с деньгами и титулом, и не питал ничего, кроме презрения к тем из нас, кому не хватило прозорливости сделать то же самое. — Она осекается. — Кстати о презрении: это я что-то переборщила для разговора о покойном.