– Ты сообщил ему о смерти матери?

– Кого нашел, тем и сообщил.

– А Виктора не нашел?

– Нет.

– А искал?

– Искал дед маму, да попал в яму.

– Чего? – оторопел Вересень.

– Искал ножа, а напоролся на ежа… Не видел я этого Виктора, вот что.

– Ладно, разберемся.

Вересень еще раз подергал вешку, проверяя, крепко ли она стоит. Вешка держалась, но теперь к ней надо было прицепить какой-нибудь опознавательный знак: на всякий случай. Чтобы не спутать место, а сразу отыскать его, когда уляжется непогода. Сгодился бы носовой платок, или шарф, или что-то похожее.

– Есть шарф? – спросил Вересень у Михалыча.

– Отродясь не было.

– Про носовой платок я даже не спрашиваю.

– А зря, Боря. Степан Михалыч Писахов – это тебе не какой-нибудь нищеброд. А…

– …член отряда космонавтов. Я помню.

Михалыч крякнул и извлек из своего тулупа полотнище размером с детскую футболку. Вопреки ожиданиям Вересня – довольно чистое. Вересень крепко обвязал полотнище вокруг древка и отошел на шаг, любуясь работой.

– А теперь чего? – спросил у него бородач.

– А теперь вернемся в дом. Проводить допрос свидетелей.

…Зал, в котором Вересень собрал обитателей особняка – временных и постоянных – назывался Восточной гостиной. Он был практически пуст, если не считать большого концертного рояля, двух обитых бархатом диванов и дюжины стульев. Изначально стулья стояли вдоль стены, но Михалыч, следуя указаниям следователя, расположил их полукругом. Теперь они отстояли друг от друга на расстоянии вытянутой руки, дугой обтекая рояль, возле которого и стоял сейчас Вересень.

Четверых из присутствующих он уже видел раньше – Сашу, Анатолия и двух испанцев: девицу и молодого человека лет тридцати трех. Если девицу можно было назвать просто симпатичной, то парень являл собой воплощение какого-то неведомого Вересню божества. Странно, что Боря не удосужился разглядеть испанца в машине: ведь встречать таких красивых мужиков ему еще не приходилось. Испанец мог бы украсить любую голливудскую картину. И любой модный журнал мечтал бы заполучить его на обложку. Обычно Вересень относился к красоткам мужского пола с известной долей скептицизма, подозревая их во всех мыслимых тайных и явных пороках. Но в данном конкретном случае Вересневский скептицизм уступил место сдержанному восхищению и любопытству: и как только человек обходится с такой внешностью, как с ней справляется? Из всех известных Вересню красавцев к парню по имени Хавьер Дельгадо мог теоретически приблизиться лишь капитан Литовченко, известный пожиратель женских сердец. Но и Литовченко, со своей соцреалистической харизмой застрял где-то на дальних подступах к Хавьеру.

И все же, все же…

Существовал еще один персонаж, сила воздействия которого была столь же убедительной, – никто иной, как Мандарин. Отсутствие дурацкого парня сильно беспокоило Борю, хотя краем уха он слыхал, что с котом все в порядке. Но явиться ему все же не мешало. Так, для равновесия дневных и ночных звезд. И общего успокоения вересневской души.

Хавьер сидел на самом ближнем к двери стуле, рядом с ним расположилась девушка по имени Эухения. С противоположной – оконной – стороны места заняли Карина Габитовна, девочка-подросток и рыжеволосая женщина, чье лицо показалось Вересню смутно знакомым. Ее имя – Софья – не вызывало у Бори никаких воспоминаний, но они точно виделись!.. Вересень уже знал, что Софья – жена Анатолия (даже сейчас они сидели рядом, держась за руки), а девочка – их дочь Аня. Аня читала разложенную на коленях книгу. Или делала вид, что читает; в любом случае, за то время, что Вересень топтался у рояля, она ни разу не оторвала глаз от страниц.

Между испанцами и женским трио устроились Саша и Анатолий. А Михалыч как особа, приближенная к следственным органам, подпирал теперь дверной косяк. И посматривал на находящихся в Восточной гостиной слегка надменным взглядом конвоира. Впрочем, этот надменный взгляд был не единственным. Вересень заметил то же выражение в еще одной паре глаз – только многократно усиленное. К надменности примешивалось еще и презрение, и даже брезгливость. А самым удивительным было то, что взгляд принадлежал мальчишке лет двенадцати. Отпочковавшись от остальных родственников, он оккупировал диван и теперь полулежал на нем, забросив ноги в светлых кроссовках на подлокотник.

Паршивец, – подумал про себя Вересень, воспылав к мальчишке неожиданной неприязнью. Говна кусок.

Кусок Говна звали Мариком. Марком. На худосочном генеалогическом древе семейства Новиковых он занимал самую проблемную для Вересня ветку. Она принадлежала отцу Марика, Виктору, которого так и не нашли. Хотя его джип стоял на парковке среди других машин. Это страшно беспокоило Вересня, как и произошедшее с кухаркой Эльви. Но об этом он пообещал себе подумать попозже, когда общее собрание членов кооператива «Приятное знакомство» завершится.

– Итак, – слегка откашлявшись и прочистив горло, начал Вересень. – Как уже известно некоторым из вас, зовут меня Вересень, Борис Евгеньевич. Я следователь Главного следственного управления по городу Санкт-Петербург. Оказался тут случайно, но, в общем, хорошо, что оказался. Учитывая события прошлой ночи. Позвольте выразить членам семьи мои соболезнования.

Супруги Новиковы, Анатолий и Софья, синхронно вздохнули и еще крепче сжали руки. А Эухения положила ладонь на Сашино колено: успокаивающий жест, которого тот даже не заметил. Юная любительница чтения по-прежнему пялилась в книгу. А полулежащий на диване малолетний паршивец ехидно хмыкнул, отчего Вересню немедленно захотелось запустить в него подсвечником, стоящим тут же, на рояле.